Искушение на фронте

      Гарри Поттер сидит, подтянув колени, у окна, его пальцы бесчувственно теребят маленький смятый квадратик пергамента — того самого пергамента, который стоил Альбусу Дамблдору жизни. Гарри чувствует фальшивый медальон, как будто тот мертвым грузом давит на грудь, но отказывается его снимать, потому что это единственный предмет, который напоминает ему о необходимости сосредоточиться и помогает голове оставаться ясной, даже когда воспоминания, которые медальон вызывает, пытаются разорвать его на части.       Двумя этажами ниже, сквозь туман и пятнистые капли дождя на оконных стеклах, он видит закутанные в плащи фигуры врагов. Пожиратели Смерти — наблюдают, ждут. Они неподвижно стоят в тихом сыром дворе на площади Гриммо, и от их угрожающего и непоколебимого присутствия у Гарри скручивает живот.       Гарри вздыхает, вытягивает шею из стороны в сторону и засовывает записку Регулуса обратно в карман, где она останется на следующие несколько часов, невосприимчивая к зуду в пальцах и скрытая от его потребности одержимо перечитывать ее в попытке понять.       Внезапное позвякивание пианино из соседней комнаты прерывает его мысли, за этим следует низкий взрыв смеха Рона. Он слышит, как Гермиона что-то говорит, и ее голос пронизан сарказмом и юмором. На мгновение Гарри задается вопросом: когда эти двое перестанут танцевать друг вокруг друга в своей неуверенности и уже поцелуются.       Но затем эта мысль разбивается вдребезги громким стуком и криком внизу, и у Гарри нет времени задавать вопросы, потому что палочка уже в руке и он готов к бою.       Темные и пыльные коридоры номера двенадцать на Гриммо издеваются над ним, когда он бежит, стараясь не споткнуться, пока не сталкивается с Гермионой с широко раскрытыми и испуганными глазами, которая выбегает из гостиной. Рон прямо за ней. Гарри не останавливается, чтобы посмотреть, сжимает ли Рон ее руку, не только потому, что их близость делает странные вещи с его внутренностями, но и потому, что нет времени, и портрет матери Сириуса кричит настолько грязные оскорбления и проклятия, что Гарри думает, у него может пойти кровь из ушей.       В голове сильно стучит, сердце громко бьется, и Гарри едва слышит внизу звуки других голосов, кричащих и спорящих из-за торопливых ударов собственных шагов.       Ступеньки скрипят и содрогаются под их весом, и как только они достигают нижней, Гарри вытягивает руку, чтобы остановить друзей. Он чувствует дыхание Рона на своей шее и руку Гермионы, которая тянет его за джемпер, ожидая, что он скажет, что делать, но, несмотря на все их планы, они ни разу не обсуждали, как им действовать, если Пожиратели Смерти войдут внутрь.       Гарри напоминает себе, что нужно дышать, особенно когда голоса замолкают и раздается громкий свистящий звук, в котором он узнаёт задернувшиеся шторы, и сразу же портрет перестает выть. У Гарри кружится голова, он соображает, что делать, пальцы сжимаются вокруг палочки. Его правая рука согрета покалыванием магии — ощущением, которое приходит с готовностью защищать, с готовностью сражаться. Он слегка наклоняет голову в надежде, что Рон и Гермиона поймут бессловесную команду, которую он пытается передать. Они понимают, Гарри знает это, потому что слышит, как Гермиона резко вдыхает, и почти чувствует, как она дрожит.       Он двигается. Быстро. Что-то хрустит у него в спине, и он заворачивает за угол, держа палочку наготове и стиснув челюсти.       Он замирает, его рука дрожит, и на секунду его почти переполняет облегчение, когда он видит усталое и растрепанное лицо Ремуса Люпина, смотрящее на него, но затем взгляд Гарри останавливается на человеке, которого Ремус прижимает к стене, и костяшки пальцев Гарри белеют от желания заколдовать, проклясть и убить.       — Гарри… — Люпин звучит настойчиво, но Гарри не дает ему продолжить.       — КАКОГО ХРЕНА ОН ЗДЕСЬ ДЕЛАЕТ… ЧТО…       — Гарри… послушай…       — КАКОГО ХРЕНА МАЛФОЙ… — Что-то горькое забивает Гарри горло, и он почти задыхается. У него щиплет глаза, и если он скажет еще хоть слово, то развалится на части. Но это не имеет значения, потому что он направляет свою палочку на Драко Малфоя и собирается произнести Непростительное — но затем что-то внезапное и болезненное ударяет Гарри в грудину.       Ремус оглушил его, и Гарри не может пошевелиться, не может сглотнуть, и на мгновение его зрение затуманивается, а в ушах звенит, но затем кто-то — вероятно, Рон — хватает его за плечи и поддерживает, помогает устоять, потому что без опоры он бы упал.       Гнев, замешательство, разочарование — эмоции воюют друг с другом. Гермиона подходит к нему, и, слава богу, ее палочка все еще поднята, потому что Гарри сомневается, что смог бы справиться, если бы друзья не были с ним заодно.       Его глаза застыли и сосредоточены на том, как вздымается грудь Ремуса, как тот проводит дрожащей рукой по волосам и убирает палочку. Гарри не может поверить тому, что видит, и если бы мог пошевелиться, он знает, что вибрировал бы от ярости, скрежеща зубами и требуя, чтобы ему сказали, что, черт возьми, происходит. Потому что Ремусу не следует убирать палочку, когда враг стоит рядом с ним.       Краем глаза Гарри видит высокую, одетую в темное фигуру Малфоя с контрастными, почти белыми волосами. Его руки за спиной, без сомнения, связаны, и Гарри знает, что блондин смотрит — пристально смотрит на него, — чувствует это по тому, как горит лицо, как горит все тело, и хочет ответить, вложить каждую унцию ненависти в силу своего взгляда.       — Ремус… что происходит? Почему он здесь? — тихо, но убийственно шипит Гермиона, и Гарри хочется ее обнять. Он чувствует, как ослабевает заклятье Ремуса, ощущает зуд в теле, требующий, чтобы он двигался, и как только все пройдет, он бросится на Малфоя — обхватит его руками за горло и сожмет.       Ремус выглядит потрепанным, и шрамы на его лице более заметны, чем обычно, резко выделяясь на истощенной и болезненной коже. Если бы Гарри не был так зол, он бы задумался о том, насколько близко полнолуние, он бы спросил его, как дела у Тонкс, узнал бы, в порядке ли Уизли и все остальные.       Рон, однако, успевает первым, даже прежде, чем Ремусу удается ответить Гермионе.       — Мои мама и папа, Джинни, все, с ними все в порядке?       Ремус бросает взгляд поверх головы Гарри, где высокий Рон все еще придерживает его, и напряженно кивает. Затем губы Ремуса поджимаются, и выражение его лица, когда он смотрит на Гарри, становится сочувственным.       — Гарри, я… прости, но мне нужно, чтобы ты меня выслушал. Я обещаю, что объясню все, что смогу, но очень важно, чтобы вы слушали, не повышая голоса и не поднимая палочек. Это место скрывают чары, но это не значит, что Пожиратели Смерти снаружи не могут нас услышать, — он делает паузу, поворачиваясь всем телом к Малфою. — И ничто не стоит того, чтобы ставить это под угрозу.       Гарри хочет сказать ему, что внутри уже есть Пожиратель Смерти, но его дыхание неохотно замедляется, и он ненавидит признавать тот факт, что успокоился. Ему хочется нахмуриться, когда он понимает, что Малфой ничего не сказал, даже не издал ни малейшего звука, что наводит Гарри на мысль, что слизеринец, должно быть, находится под Заглушающим. Гарри чувствует, как фырканье вот-вот вырвется из его горла, но у него это отняли так же, как и способность двигаться.       — Вы должны понять, Малфой не тот мальчик, которого вы знали в прошлом году — все изменилось, и…       — Бред! — Рон, немного расслабившийся, услышав, что с его семьей все в порядке, напрягается и кипит.       Гарри смутно видит, как Гермиона кладет руку на плечо Рона, и понимает, что ему тоже это нужно, потому что то, что говорит Ремус, — полная чушь, это не может быть правдой…       — За ним охотятся… За его голову назначена награда…       — Ну и хорошо, давайте отдадим этого чертова придурка! — Рон идет вперед, закатывая рукава до локтей, как будто собирается сделать именно это, и оставляет Гарри покачиваться на месте. Ботинки Гарри шаркают по побитым деревянным половицам, и его плечо с глухим стуком ударяется о стену. Он все еще в основном парализован, но начинает осознавать вес своего тела, а зрение обостряется.       — Рон, подожди. — Гермиона хватает Рона за локоть, тянет его назад, но голос у нее неуверенный. — Ремус, что ты имеешь в виду, что случилось? И… и как ты нас нашел?       Лицо мужчины на мгновение смягчается, когда он смотрит на них троих.       — Я не могу сказать вам. Но у меня было предчувствие, что вы будете здесь. Я не могу остаться… Я должен уйти, очень скоро на самом деле…       Руки Гарри дергаются, его спина выпрямляется, и Рон раздраженно выплевывает:       — Ты не можешь просто оставить нас с этим… с этим дерьмом…       Ремус рассекает воздух рукой, его лицо суровеет.       — Рон, хватит. Вам нужно доверять мне — доверять Ордену. Малфой прошел испытания и проверки…       — Этого недостаточно! — Голос Гермионы звучит пронзительно, но она помнит, что нужно говорить тише, и Гарри мысленно аплодирует ей. У него получается расправить плечи, он чувствует, как по венам начинает течь теплая кровь.       — Этого должно быть достаточно! Идет война, и прямо сейчас нам нужен каждый боец, которого мы можем достать… — Справа от Ремуса происходит движение, шарканье черного плаща, и Малфой, который все это время был совершенно неподвижен, ерзает, как будто находит идею называться «бойцом» совершенно отталкивающей. И этого достаточно для Гарри, достаточно, чтобы он восстановил контроль над своим телом и заставил свои ноги двигаться, чтобы с ненавистью броситься на Малфоя.       Гарри сталкивается с ним, и Малфой весь — углы и жесткие линии, и он продрог до костей, но холод не беспокоит Гарри, когда его руки сжимают материал, хватаются за ключицы. Он впивается пальцами в плечи Малфоя, целясь ему в шею, но он слишком слаб, шатается после оглушения, и они оба приваливаются к стене. Вокруг много шума — криков и рычания, — и Гарри с удивлением обнаруживает, что рычание исходит от него, как будто он животное, жаждущее кровопролития и мести.       Чьи-то руки на спине пытаются оттащить его, но Гарри только отмахивается от них, его желание придушить врага сильнее, чем что-либо, что он чувствовал раньше. И Гарри думает, что этого хотят и другие, потому что они недостаточно стараются остановить его, они не оглушают его. Может быть, Малфою это тоже нужно, может быть, именно поэтому он не сопротивляется, поэтому его голова откидывается к стене и поэтому его длинное бледное горло внезапно обнажается для подогретой, сильной ярости Гарри. Гарри и в голову не приходит, что, возможно, Малфой не способен с ним бороться.       Удар прилетает неаккуратно, съезжает по углу челюсти Малфоя, и, когда Гарри поднимает взгляд, два красных от полопавшихся капилляров глаза, наполненных льдом, впиваются ему прямо в душу — и Гарри никогда в своей жизни не чувствовал себя таким униженным и грязным, совершенно разъяренным, и от силы этих чувств он падает на колени, увлекая Малфоя за собой.       Они валятся и борются, Малфой никчемен, потому что у него связаны руки, но его лицо мертвенно-белое, почти серое, а рот сжат в тонкую линию истинного отвращения. Гарри собирается раздавить Малфоя собственным весом, когда обрушивает всю свою злость, когда выбивает свою ненависть на лицо Малфоя, бьет коленями в ребра, надеясь, что это больно, но потом кто-то наконец-то оттаскивает его, и крепкие веснушчатые руки — Рон — обвиваются вокруг его груди, сдерживая, пока он рычит и извивается.       — Гарри, прекрати! — кричит Ремус, но не достает палочку, и прежние подозрения Гарри подтверждаются. Он задается вопросом, почему Рон потрудился остановить его.       Грудь Гарри вздымается, сдавленная Роном, хватка которого вскоре ослабевает и спадает, и Гарри приходится физически бороться с желанием продолжить то, что начал. Малфой все еще лежит на полу, его плащ покрыт пылью и деревянным крошевом, а на челюсти расцветает сильный синяк. Его глаза закрыты, как будто он побежден или мертв, и на секунду Гарри приходит в восторг, потому что думает, что убил Драко Малфоя. Но это длится недолго, потому что затем блондин мотает головой в сторону, сухожилия на его шее напрягаются, когда он сглатывает и открывает рот, чтобы произнести неслышные слова.       — Мне нужно идти. Я вернусь через два часа, если только… — Ремус запинается, но все они знают, что он собирался сказать. Если только не умру. Он смотрит на каждого из них по очереди — на его лице застывает усталая мольба, — на секунду задерживаясь на Гермионе, как будто умоляя ее быть тем клеем, который будет держать их вместе. Ее губы поджимаются, и она кивает. Ремус, кажется, колеблется, но затем достает что-то из кармана пальто — палочку Хорька — и вкладывает ее в руку Гермионы. Гарри не обижается, что Ремус доверяет Гермионе палочку Малфоя вместо него — на самом деле, он рад, потому что не было бы большего искушения, чем заколдовать Малфоя его собственной палочкой.       Ремус кладет руку Гарри на плечо, сжимает его, а затем уходит. Дверь за его спиной почти не издает ни звука, и все, что они слышат после того, как она закрывается, — это тихий хлопок аппарации.       Гарри не может сфокусироваться, очки затуманены, и ему кажется, что он упадет. Ему нужен воздух — ему нужно подумать, закричать, — а еще ему нужно пнуть Малфоя, но в то же время убраться от него как можно дальше.       — Оставайтесь с ним, — говорит Гарри, и это звучит как приказ, чуждый даже для его собственных ушей. Его от этого тошнит, но он все равно протискивается мимо Рона и сворачивает за угол. Он знает, что друзья переглядываются за его спиной, и знает, что они напуганы и сбиты с толку, потому что Драко Малфоя только что загнали в единственное место, которое дает им видимость безопасности, и теперь все это кажется неправильным — испорченным.       Но сейчас Гарри это не волнует. Ему нужно побыть одному.

***

      Драко Малфой зажмуривает глаза, прижимается головой к неровным половицам и слушает, как Грязнокровка яростно шепчет что-то Уизелу. Он хочет быть глухим или без сознания, но сейчас все, что он может сделать, — это притворяться, потому что на него только что напал чертов Поттер, и его достоинство вместе с энергией прекратили свое существование; и последнее, что он хочет делать, — это лежать там, пока чертовы друзья Шрамоголового спорят, что с ним делать.       Если бы мог, Драко накричал бы на них, велел бы им отвалить и перестать пялиться на него, потому что, хотя и отказывается открывать глаза, он чувствует, как их недоверчивые, подозрительные взгляды роют дыры в его лбу. Но он не может. Чертов Волк позаботился об этом, волшебным образом заткнув ему рот, как только они вошли в дом и Драко опрокинул безумно отвратительную подставку для зонтиков и выругался, выразив, насколько все это бессмысленно. Потом портрет начал кричать, как банши, и все стало в десять раз дерьмовее. Поттер выскочил из-за угла с ловкостью сбитого с толку тролля, его подпевалы на буксире, но выражение яростного шока, которое он испытал, увидев Драко, было бесценным. А потом оборотень оглушил Поттера; не заткнул, оглушил, и в тот момент Драко подумал, что, возможно, все это того стоило, хотя бы для того, чтобы увидеть, как Поттер застыл, как доска, и упал на Уизли.       — …не можем просто оставить его там!       — Он без сознания, Миона…       Грязнокровка фыркает:       — Серьезно, Рон! Ты невозможен.       Драко ненавидит соглашаться с кем-либо из них, не говоря уже об обоих, но хотя Уизел — сама невыносимость, он скорее умрет, чем позволит Грязнокровке прикоснуться к нему.       — Мы не можем оставить его здесь, он увидит все, что мы задумали, — планы и все такое. Гарри не стал бы…       — Разве ты не слушал, когда Ремус сказал, что он безвреден?       — Безвреден? Моя задница безвредна…       Драко больше не хочет слышать, как Уизли упоминает свою задницу.       — Ради всего святого, у него даже нет волшебной палочки!       — И что? Ты видела, как Гарри на него налетел…       — Пожалуйста, Рональд. Любой, у кого были глаза, видел, что Гарри был… ну… немного неуравновешен.       — Неуравновешен? Что, блять, это должно означать? Ты считаешь, что этот мерзавец не заслужил всего, что получил?       — Нет… да… Но Малфой даже не мог ответить и…       — Какого хрена он ожидал? Приветственной вечеринки?       — Рон…       Над ними раздается грохот, и Драко ожидает, что это Поттер ломает мебель, управляя гневом в стиле двухлетнего ребенка. Судя по стону, Грейнджер согласна, и после долгого вздоха Драко слышит, как ее шаги удаляются.       Под слоями боли, безразличия и унижения Драко слегка доволен. Двоих нет, остался один. Но затем любой проблеск удовлетворения исчезает, когда ладонь резко сжимается на вороте его мантии, и когда Драко приоткрывает глаза, очень неприятное лицо Рональда Уизли находится в нескольких дюймах от его собственного. Его глаза очень жуткого оттенка голубого, и Драко хочет плюнуть в него, но все, что может сделать, — это попытаться не прикусить язык, когда Уизли трясет его и мрачно бормочет:       — Тебе лучше, блять, следить за собой, Малфой. — Затем он отпускает Драко, который с глухим стуком падает на пол с беспомощно зажатыми под спиной руками, и уходит.       У Драко стучит в голове, во рту сухо и горько, и от застоявшегося воздуха полутемного коридора начинают мелькать нежелательные мысли — например, почему он здесь, что он делает и что с ним случится. Он чувствует благодарность, когда над ним начинается громкий и, по-видимому, жаркий спор, но сожалеет о своем облегчении минуту спустя, когда грохочущая серия шагов раздается внизу. Они решительные, тяжелые, и Драко точно знает, что они принадлежат Поттеру. Блять. Его лицо и так достаточно болит — все тело болит, и у него такое чувство, что если Поттер захочет драться, у Драко не хватит силы воли просто лежать и терпеть это во второй раз, а мятеж разрушит каждое тщательно продуманное решение, которое он принял в своем отступничестве.       Драко с трудом принимает сидячее положение как раз в тот момент, когда Поттер шагает к нему — его кулаки сжаты, а лицо дикое, очки погнуты, ноздри раздуваются, а черные волосы ужасно растрепаны. Поттер — это все, что Драко пытался забыть о Хогвартсе, воспоминания, которые преследуют его, и прямо сейчас Мальчик-Который-Блять-Выжил выглядит убийственно.       Драко не думает, что сжаться в комок — то, что может сделать Малфой, но он прижимается к стене, прежде чем решает так не делать, потому что хочет, чтобы штукатурка поглотила его целиком, хочет, чтобы руки не были связаны, чтобы он мог что-то сделать. Но уже слишком поздно — Поттер там, перед ним, и огонь в его неестественно зеленых глазах — последнее, что видит Драко, прежде чем что-то твердое врезается ему в лицо, и его поглощает чернота.

***

      — Гарри, приятель…       — Не веди себя так, будто ты не хотел этого так же сильно, как и я, — бросает Гарри через плечо, чувствуя странную легкость и свободу, как будто каждая частичка его стресса направилась в удар, который он нацелил в скулу Малфоя.       Гарри опускается на колени, поставив ноги по обе стороны от вытянутых лодыжек Малфоя, глядя на теперь уже потерявшего сознание блондина, почти ожидая, что тот вскочит и нападет. Хотя сейчас Гарри чувствует себя лучше, все еще немного обозленный и растерянный, но лучше, несмотря на то, что костяшки пальцев кровоточат — порезался осколком вазы, которую запустил в стену наверху. Он вытягивает пальцы, сгибает их и собирается по-магловски вытереть кровь о джинсы, но тут появляется Гермиона, поднимает его руку и исцеляет ее.       — Спасибо, — бормочет он. Она неуверенно улыбается в ответ, а затем смотрит на Малфоя. Гарри видит что-то в ее глазах, что-то, похожее на сочувствие, и вот-вот взорвется от ярости, потому что Малфой не заслуживает сочувствия, но затем улавливает отвращение, которое тоже там есть, и вздыхает с облегчением.       — Что мы собираемся делать? — тихо спрашивает Гермиона, и Гарри переводит взгляд с нее на Рона. Он многое чувствует в этот момент. Он благодарен, потому что Гермиона использует свой мозг в то время, когда Гарри хотел бы, чтобы у него его не было — она думает наперед, как всегда. В основном его одолевает горькая волна отвращения к себе, потому что слово «мы» как удар в живот. Он втянул в это своих лучших друзей, и даже если они не примут отказа в качестве ответа, Гарри всегда будет чувствовать, что это его вина — что бы с ними ни случилось, это будет его ошибка. И это бремя, которое, как он знал, ему придется нести с того злосчастного дня на вершине Астрономической башни, когда Рон и Гермиона сказали, что пойдут с ним, чтобы найти Крестражи Волдеморта.       Гарри отталкивает эти чувства и сосредотачивается на Малфое. У Малфоя всегда был способ занимать его мысли, быть отдушиной для его гнева и ненависти, и Гарри слегка благодарен ему, потому что легче ненавидеть Малфоя, чем себя. Он проводит рукой по лицу, прищуривает глаза, и когда снова смотрит вниз, Малфой все еще без сознания. Если бы Гарри не был так взбешен, он мог бы почувствовать себя виноватым.       Он вздыхает.       — Не знаю.       — Давайте свяжем его, — в голосе Рона слышится веселье, как будто он взволнован, и это заставляет Гарри вспомнить о двух мальчиках под Мантией-невидимкой, преследующих кошку Филча.       Уголки его рта умоляют улыбнуться, но Гермиона прерывает:       — Он уже связан.       — Да, — пожимает плечами Рон, — я имел в виду, привяжем к стулу или типа того. Знаешь? Завяжем ему глаза?       Гермиона фыркает, и уже не в первый раз Гарри жалеет, что юмор Рона не такой уж заразительный.       — Я сомневаюсь, что Ремус оценит…       — Мы ничего не должны Ремусу, — обиженно вставляет Гарри. Он видит, что Гермиона хочет поспорить. — Кроме того, мы не хотим, чтобы Малфой увидел наши планы.       Гермиона неодобрительно смотрит на них обоих, но ее губы подергиваются, и это говорит Гарри, что она не будет их останавливать.       Он поворачивается к Рону.       — Я с Роном. Мы отведем его в гостиную?       Лицо Рона расплывается в самой широкой улыбке, которую Гарри видел за последние дни.       — В гостиную.       Гарри обнаруживает, что на собственном лице пытается повторить выражение друга, и на этот раз позволяет себе это. Они приближаются к Малфою, как если бы тот был чем-то мертвым, что принес кот Гермионы, и после споров друг с другом и превращения чего-то неприятного в соревнование каждый из них хватает Малфоя за руку и поднимает его вертикально.       Гермиона наблюдает, скрестив руки на груди, но когда слышит множество ругательств и громких восклицаний о том, что Малфой тяжелее, чем выглядит, разражается смехом, предлагая им облегчить ситуацию и просто левитировать его.       Рон стонет, Гарри чувствует себя идиотом, но почему-то ему все равно.       Они левитируют Малфоя, его голова откидывается назад, как мертвый груз, светлые волосы свободно свисают, и никто не возражает, когда они случайно ударяют его о мебель.       Им гораздо веселее, чем следовало бы.

***

      Слышится негромкое бормотание голосов, тихое потрескивание огня, и слабый оранжевый оттенок касается век. Драко стонет от боли в черепе и шугается, когда понимает, что издал какой-то звук — Заглушающее заклинание, очевидно, ослабло. Затем, внезапно и тошнотворно, как еще один удар Поттера, он вспоминает, где находится, что только что произошло и кому должны принадлежать голоса. Его глаза резко открываются только для того, чтобы столкнуться с еще большей чернотой. Однако над скулами есть небольшие промежутки, так что, какой бы дрянной повязкой Поттер и его банда ни завязали ему глаза, она оказывается несколько неэффективной. Тот же оранжевый свет лижет щеки — должно быть, огонь — запах горящего дерева подтверждает это.       Услышав его стон, один из голосов немедленно заглушает два других — Поттер, судя по звуку.       — Успокойся, Малфой, и мы больше не заставим тебя молчать. И если тебе повезет, даже развяжем тебя.       Драко на секунду паникует, затем усмехается. Он бы рассмеялся, но думает, что это сделает его слишком открытым, слишком уязвимым. Он дергает себя за запястья и пытается пошевелить лодыжками, просто на всякий случай, если Поттер блефует. К сожалению, нет. Чтобы скрыть свою уязвимость, Драко стремится к сарказму.       — Яйца Мерлина, Поттер, ты привязал меня к стулу. Что дальше, кровать?       Он слышит, как Поттер рычит, и кто-то слева от него возмущенно, но весело фыркает — вероятно, Уизел. Поттер, должно быть, работал над своей скрытностью, потому что Драко не слышит, как он приближается, пока не становится слишком поздно, и палочка впивается ему в горло.       — Заткнись, Малфой, и скажи нам, что ты здесь делаешь, если не хочешь, чтобы тебе вырвали язык. — Драко не боится леденящих душу слов Поттера, на самом деле весь этот устрашающий поступок довольно смехотворен.       — Я бы заткнулся, Поттер, если бы ты только что не задал мне вопрос и не пригрозил насилием — не то чтобы ты уже не был жестоким… — Драко давится рычанием, когда Поттер пинает его в голень. — Именно это я и имею в виду. Что я здесь делаю? Почему бы не спросить твоих любимых Рыжего и Грязнокровку? Я уверен, они знают, что ты трусливо привязал меня к стулу и лишил зрения. А еще говорят, что гриффиндорцы храбрые. — Он заканчивает свой ответ насмешкой, но внезапно удивляется, когда материал срывают с глаз, открывая изумрудно-зеленый блеск из-за очков в проволочной оправе. Драко никогда не понимал, как сильно он ненавидит зеленый до сих пор, и он хмурится, не обращая внимания на то, что кривится от боли. — Ах, Поттер — тот, кто всегда заглатывает наживку.       Поттер игнорирует это, что еще больше раздражает Драко, и делает шаг назад, его челюсть квадратная и сильно стиснута, когда он кивает через плечо. Не говоря ни слова, Грязнокровка делает шаг вперед, держа в руке пузырек с прозрачной жидкостью, и Драко пытается отпрянуть в своих оковах — твердость стула, скорее всего, оставляет огромные гематомы на его спине.       — Какого хрена вы думаете, что…       Последнее слово превращается во что-то невнятное, когда Поттер грубо хватает Драко за подбородок и откидывает его голову назад.       — Не пролей ничего, — предупреждает Поттер Грейнджер, и Драко борется еще сильнее, потому что это может означать только то, что это либо ценное вещество, такое как Веритасерум, либо токсичное, как кислота, и прожжет дыры в полу — не говоря уже о лице Драко. Драко искренне надеется, что первое.       Он смиряется со своей судьбой, потому что рука Поттера слишком велика, безжалостна и пахнет кровью и сажей всякий раз, когда оказывается слишком близко к его носу. Грязнокровка стоит рядом с Поттером и наклоняется вперед, но отступает, когда видит, что Драко совсем не хочет повиноваться.       — Открывай! — твердо приказывает Поттер, и Драко упрямо прищуривает глаза, вызывающе раздувая ноздри.       Драко сам виноват, что слишком упрям, чтобы молчать, потому что, как только он открывает рот, чтобы возразить: «Я не чертова дверь, Поттер», — его обидчик засовывает пальцы ему в рот, разжимая челюсть.       — А теперь — быстро, Миона!       Грейнджер бросается вперед, сует склянку ему в рот, и Драко чувствует, как зелье неохотно скользит по горлу. Он пытается выплюнуть его, но все, что ему удается сделать, — это укусить Поттера за пальцы.       — Ай! Твою мать! — вскрикивает Поттер, потирая руку.       У Драко нет времени чувствовать удовлетворение, потому что, как только острый узнаваемый вкус Сыворотки Правды прилипает к небу, он поспешно начинает закрывать свой разум. Таким образом, у него есть шанс избежать унижения, связанного с разглашением его секретов против воли. Но внезапно ему в голову приходит пугающая и нежеланная мысль. Не лучше ли было бы рассказать им то, что они хотят знать, чтобы все было проще? Возможно, притворство с зельем — все-таки хорошая идея, может быть, Драко сможет использовать это в своих интересах.       Он переводит взгляд с озабоченного выражения лица Грейнджер на недовольно нахмуренное лицо Уизли и наконец на Поттера, который потирает свои укушенные пальцы и посылает Драко испепеляющие взгляды.       — Почему ты здесь, Малфой? — спрашивает он с определенной категоричностью, совершенно не подозревая, что Драко может солгать ему.       Лицо Драко расплывается в хитрой ухмылке, и впервые за несколько месяцев он снова чувствует себя слизеринцем.