Искушение на фронте

      Гарри с сомнением наблюдает, как лицо Малфоя меняется с отвращения на бесстрастность, и, когда их взгляды останавливаются друг на друге, наступает очень короткий нервирующий момент, когда Гарри чувствует себя связанным, как будто Малфой содрал с него слой за слоем его маску дознавателя и оставил голым.       Гарри знает, что немногие ведьмы и волшебники способны противостоять Веритасеруму — точно так же, как с проклятием Империуса, но еще он знает, что достаточно мощный навык Окклюменции — это все, что нужно, чтобы противостоять зелью. Гарри понятия не имеет, обучен ли Малфой в этой области, но, если так, он не оставил бы это без внимания, поэтому не отводит глаз от лица Малфоя.       Он не может не обратить внимания на все детали, на то, как бледны щеки Малфоя, что его подбородок слишком острый, углы его лица резко очерчены недоеданием. Все в нем очень знакомо, очень похоже на Малфоя, но в то же время неправильно — по-другому, неестественно, — как будто это всего лишь оболочка настоящего Малфоя, пустая оболочка человека, и проказливый мальчик, которого Гарри знал в школе, находится вне досягаемости. Гарри приходится напоминать себе, что это Малфой, и ему вообще не должно быть дела до того, сколько ел в последнее время парень, который пытался убить Дамблдора. Гарри объясняет это тем, что он слишком хорошо знает, каково это — голодать, так как годы, проведенные у Дурслей, хорошо познакомили его с этим чувством, и не более того. Потому что его кулаки все еще зудят от желания ударить врага, а палочка все еще кажется слишком тяжелой в кармане.       Пока Гарри пристально смотрит на Малфоя, ожидая следов спадающего замедления, Малфой смотрит в ответ, и, как ни странно, Гарри интересно, о чем тот думает — так ли то, что он находит в лице Гарри, чуждо, как и то, что сам Гарри видит в Малфое.       Где-то, кажется, на расстоянии, кашляет Рон, и это возвращает Гарри к тому, что он должен делать. У него есть время заметить, как брови Малфоя приподнимаются, прежде чем Гарри прочищает горло и говорит:       — Ладно. Я спрошу еще раз. Почему ты здесь, Малфой?       В том, как мерцают серые глаза, есть что-то темное, но Гарри не может определить что. Малфой слегка поднимает подбородок, этот жест навевает воспоминания о снобистском мальчике, притворяющемся, что у него под носом витает неприятный запах. Это тот же самый взгляд, которым Малфой смотрел на Гермиону, когда называл ее Грязнокровкой, тот же самый, который он использовал, когда оскорблял семью Рона, — и это заставляет Гарри сорваться. Он поднимает палочку, прежде чем осознает, что делает, и затем оказывается прямо перед Малфоем — их колени почти соприкасаются.       — Отвечай мне.       — Он сопротивляется, — шепчет Гермиона.       — Не будет, если этот ублюдок знает, что для него лучше. — Гарри прищуривает глаза, внимательно наблюдая за сжатыми челюстями Малфоя и складкой между его бровей. Малфой никогда не отступит от вызова, и Гарри сделает все вызовом, если потребуется. — Давай, Малфой, слишком устал выполнять приказы? Так вот почему ты ушел от папочки?       Малфой бросается вперед, но его останавливают связывающие веревки. Однако его лицо горит, зубы оскалены, и Гарри чувствует, как у него пересыхает во рту. Это лучше, чем худой и пустой человек, который является призраком того, кем когда-то был Малфой.       — Говори за себя! Каково это теперь, когда ты свободен от того, чтобы быть комнатной собачкой Дамблдора? Жалкий ублюдок!       Он плюет Гарри под ноги.       Гарри сделал бы что-то большее, чем просто безмолвно бросить струю ледяного огня по венам Малфоя, но то, как блондин поморщился при упоминании имени их покойного директора, заставляет его задуматься. В этот момент Гарри улавливает проблеск сожаления, и это потрясает его до глубины души.       Гарри не понимает, что застыл, пока Рон не оттесняет его в сторону, проносясь мимо с возмущенным рычанием, застрявшим в горле.       — Рон… — Но палочка Рона уже выпустила искру горящей магии, и заклинание попадает Малфою прямо в шею. Гарри слышит, как Малфой кашляет и отплевывается, когда хватает Рона за локоть и тянет его назад. — Не надо.       Рон пыхтит, его лицо искажено багровым оттенком.       — Но он…       — Забудь об этом.       — Это все, что ты можешь, Уизел? Твоя мама была бы разочарована, — насмехается Малфой, его голос странно булькает. Гарри видит тонкую струйку крови, стекающую с перекошенных губ, прежде чем Малфой яростно вытирает рот о плечо, размазывая красноту по подбородку. Рон застывает рядом с Гарри и снова делает шаг вперед, но после быстрого решения Гарри поднимает руку и накладывает заклинание Щита между стулом Малфоя и тем местом, где они стоят.       Рон разворачивается, кипя от злости, и Гарри поспешно говорит:       — Хватит. Ты не помогаешь. Иди с Гермионой — я скоро спущусь. — Он смотрит на своих друзей почти умоляюще, игнорируя то, как обиженно выдыхает Рон. Гермиона, которая последние несколько минут нервно наблюдала за происходящим, морщится и бросает на Гарри предупреждающий взгляд. Гарри одаривает ее усталой улыбкой, выражая что-то вроде «не волнуйся, я знаю, что Малфой придурок, но у меня есть идея», и она с сомнением кивает в ответ, дергая Рона за руку.       После того, как за ними закрывается дверь, Гарри подвергает сомнению свои действия, мысленно ругая себя, потому что у него такое чувство, что отсюда все может пойти только двумя путями: либо они с Малфоем обсудят свои разногласия и пожмут друг другу руки в знак перемирия, либо он в конечном итоге будет настолько расстроен и взбудоражен, что развяжет Малфоя только для того, чтобы убить его. И когда его глаза неохотно останавливаются на рассматриваемом слизеринце, который умудряется откинуться назад в своих оковах и все еще выглядеть невероятно скучающим, демонстрируя разбитую и окровавленную губу, Гарри, к сожалению, признает, что последний исход более вероятен.       — В чем дело, Поттер? Надоело драться втроем против одного? Боже, какой ты героический гриффиндорец…       — Ты можешь просто заткнуться на пять гребаных секунд?! Черт бы побрал тебя, Малфой! Разве ты не видишь, что я пытаюсь облегчить жизнь нам обоим?       Малфой усмехается и смотрит на Гарри так, словно увидел Восьмое Чудо Света.       — Верно. Облегчить. Отсюда стул, веревки и методы пыток. Не говоря уже о Веритасеруме…       Гарри закатывает глаза, забыв, какой Королевой драмы может быть Малфой.       — Который, кстати, на тебя, похоже, никак не влияет. Не знал, что ты Окклюмент, Малфой.       Малфой захлопывает рот, чтобы не ответить все, что у него наготове, и просто свирепо смотрит.       — Забавно, чем враги делятся за чаем и цивилизованными дискурсами. Я что, слышу зависть, Поттер?       Гарри хмурится, вспоминая свои неудачные уроки Окклюменции.       — Да, верно. Ты хочешь чаю? Я могу попросить Кричера подсыпать в него яд для тебя.       — Разве твои родители никогда не учили тебя, что сначала нужно развязать своего врага, а потом предлагать ему угощение. Это называется «манеры», Поттер, ты гребаный плебей.       Гарри игнорирует колкость о родителях и прилив гнева, который она вызывает, ему даже удается подавить иррациональную ревность, которую он чувствует, потому что да, он огорчен очевидными способностями Малфоя к Окклюменции. Вместо этого он фокусируется на хорошо известном факте: лучший способ вывести из себя своего врага — быть с ним милым.       — Ладно. — Гарри снимает заклинание Щита, щелкает палочкой, и веревки вокруг запястий и лодыжек Малфоя распадаются. — Теперь чаю?       У Малфоя складка на переносице и раздраженно скривлены губы, когда он цинично смотрит на Гарри, и Гарри пытается не позволить себе чувствовать вину, когда видит, как Малфой потирает ободранную и натертую кожу запястий.       — Нихуя. Без сомнения, ты добавишь в него еще больше Веритасерума.       Гарри фыркает и не может невольно не признаться:       — Конечно, если тебе нравится вода с перцем.       Малфой пристально смотрит на него, и проходит одна, две, три секунды, прежде чем Гарри видит, как до него доходит, а затем Малфой в считанные мгновения переходит от изумления к ярости.       — Ты, лживый ублюдок…       — О, перестань, Королева драмы. Ты правда думаешь, что я ношу Веритасерум в кармане? Да даже если бы носил, ты думаешь, я бы потратил на тебя целую фляжку? Поговорим о тщеславии. — Гарри притворяется сдержанным, но внутри ему хочется рассмеяться. Это странно и непонятно, тот факт, что он хотел засмеяться в присутствии Малфоя.       — Ты, дерьмо…       Гарри ничего не может с собой поделать, выражение лица Малфоя слишком выразительно. Он ломается, и от первого приступа веселья у него болит горло.       — Ты бы видел свое лицо! Если бы я уже не думал, что тебе есть что скрывать — ты в значительной степени подтвердил бы это!       Гарри берет себя в руки, смущенно проводит ладонью по волосам и, когда оглядывается на Малфоя, который, кажется, слишком расстроен, чтобы стоять, обнаруживает, что на него смотрят в десять раз более недоверчиво, чем было раньше. Гарри кашляет, пытаясь избавиться от сухого липкого ощущения во рту, неловкости при прикусывании языка, и наконец говорит:       — Ладно. Теперь, когда с этим покончено, ты готов, ах, как ты там сказал? Устроить «цивилизованный дискурс»?       Малфой продолжает смотреть, его серо-голубые глаза оценивают, как будто он не совсем уверен в том, что видит, пока наконец он не откидывает голову назад, будто рассматривает то, что Гарри может предложить, и взвешивает свои варианты.       — Неважно.       Гарри несколько удивлен, потому что, возможно, все пройдет лучше, чем он ожидал, и, встряхнувшись, он подтаскивает старое потрепанное кресло, ставит его на безопасном расстоянии от Малфоя и садится на край, скрестив руки. Он не выпускает из рук палочку.       — Так, э-э… — Гарри хотел бы вынуть записку Регулуса и расправить ее складки, как он всегда делает, когда испытывает стресс. — Чаю? — слабо пытается он. Малфой стонет, и это странный дрожащий звук, такой, который издают при просмотре банального телешоу, когда дискомфорт становится невыносимым. Гарри не уверен, что это заставляет его чувствовать.       — Ради всего святого — просто давай уже, Поттер.       Гарри переводит дыхание.

***

      Драко хмурится, наблюдая за тем, как Поттер сжимает в кулаке свою палочку, как будто не осознает, что делает — как будто это привычка. Драко видит сходство между ними в этот момент, потому что он помнит дни, проведенные в Мэноре, крики незнакомцев, преследующие его по темным коридорам, и змееподобное лицо с мертвенно-красными глазами. Это были дни, когда стискивание палочки стало его второй натурой, он даже не выпускал ее из рук, когда спал, и теперь он чувствует ее потерю, как зияющую рану. Драко знает, что ему вернут ее, это то, что сказал ему Волк, и в глубине души он уже строит планы о том, как украсть ее у Грейнджер, заколдовать ту и сбежать. Вероятно, это невозможно — сбежать — Волк также сказал ему это, но Драко все еще нравится размышлять об этом.       Драко скрипит зубами, глядя на Поттера, готового кричать на него, пока он не заговорит, но именно то, как Поттер смотрит, и заставляет молчать. Оскорбления застревают в горле, и на короткий пугающий миг Драко не может отвести взгляда от ярко-зеленых радужек, которые смотрят на него в ответ. Он хочет потереть рубцы на запястьях, хочет что-то сделать — только лишь бы не быть беспомощным в свете широкого пристального взгляда Поттера. Он сопротивляется, сжимая кулаки, потому что уже слишком слаб, слишком беззащитен, а показывать Поттеру, что его жалкая пародия на путы стерла в кровь кожу, — это то, чего Драко не хочет.       Однако его щадят. Голос Поттера — слишком мягкий, слишком спокойный — врывается в тишину комнаты, гармонирует с потрескиванием в очаге.       — Что случилось, Малфой?       И Драко хочется закричать. Ему не нужно сочувствие Поттера, он не хочет, чтобы Поттер был добр к нему — он хочет плюющегося и кипящего от злости Поттера, того, кто бьет и кричит, потому что Драко легче справиться с этим. Это то, к чему он привык.       Драко собирается словесно оскорбить парня напротив, парня, который тревожно пытается вступить с ним в «цивилизованный дискурс», и Драко хочет сказать Поттеру, что ему придется убить его, прежде чем что-то подобное произойдет. Драко почти не замечает колкого острия вражеского оружия, вонзающегося в яремную вену, и того, как выглядит Поттер, когда раздражен — взволнован, в ярости или взбешен. И Драко не знает, что страшнее: осознание того, что он получает гневные пинки от Поттера, или тот факт, что он жаждет повторения. Он предполагает, что ни то, ни другое не так тревожно, как воспоминание о Поттере, смеющемся в его присутствии.       И вот тогда что-то кардинально меняется внутри Драко, распадается на крошечные кусочки и оседает в щелях его разума — может быть, даже в его сердце. Драко никогда не осознавал своего сердца — он знает, что оно там, знает, что оно делает, но он всегда отключался от мысли о том, чтобы обладать им. Потому что сердце — это то, что есть у добрых людей, а Драко недобрый. Но видение, которое, кажется, запечатлелось на обратной стороне его век, воспоминание о Поттере, откровенно смеющимся над ним, заставляет его больше, чем когда-либо, желать, чтобы у него было сердце. И он даже не знает, почему.       Что-то неприятно завивается спиралью в животе, и когда Драко поднимает взгляд, фиксирует свой взор на Поттере, который выжидательно смотрит на него — ждет, сжав губы в тонкую линию. Драко приходит в ужас, потому что понимает, что собирается рассказать Поттеру — добровольно — без принуждения или недостойной обратной психологии поддельного Веритасерума.       Если бы он был Драко Малфоем двухлетней давности, он бы наслаждался гибридом лжи, искажая факты и радостно восхищаясь тем, как бросил бы их в лицо Поттеру. Если бы он был на два года моложе, свободным и незнакомым с бременем своего будущего, он, вероятно, сказал бы: «Я заложник — твоя гребаная сторона схватила меня, ясно? Ты победил», и покончил с этим.       Но вместо этого… вместо этого он чувствует, как что-то твердое сжимается у него в горле, и почти задыхается, когда признается:       — Я не знал… я не знал, что они собираются привести меня сюда…       — Кто? Орден…       — Ваша чертова компашка, — шипит Малфой, раздраженный тем, что его прервали, — и ни на секунду не думай, Поттер, что они откладывают допросы. Потому что они, блять, не откладывают!       Поттер смотрит на него с любопытством, и Драко надеется, что его замечание глубоко задело, потому что его тошнит от глупых гриффиндорцев, которые думают, что его сторона является единственной жестокой. Драко чувствует, как воспоминание об Ордене, допрашивающем его, напоминает про едва зажившие порезы на спине и боль в костях. Он вспоминает себя в темной и освещенной факелами камере, камере, по сравнению с которой подземелья Мэнора выглядят дружелюбно. Он чувствует, как ему в глотку заливают зелья, как мышцы на шее кричат от боли, пока правда практически не вырывается из него.       Драко призывает себя вернуться в настоящее, отчаянно надеясь, что дрожь, которую он почувствовал, была только внутренней, но когда его глаза встречаются с глазами Поттера, у него возникает ощущение, что еще она была внешней.       — Расскажи мне, что случилось — все, — и мне все равно, если ты думаешь, что я не справлюсь. Я видел гораздо худшее, чем ты ожидаешь, Малфой.       Драко усмехается, потому что сомневается, что Поттер вообще имеет представление, чего ожидать. Но он считает, что нечего щадить, тем более что мысль о том, чтобы испортить мнение Поттера о его драгоценном Ордене, — очень приятная перспектива.       — Ладно, — протягивает он.       — Начни с самого начала. О, и если ты лжешь, я это выясню.       Драко игнорирует его, так как не думает, что Поттер способен что-либо выяснить, учитывая, что он, по-видимому, застрял в доме по собственному желанию. Кроме того, Драко не собирается лгать, не тогда, когда правда может быть гораздо более приятной.       — Ну что ж… Был полдень — облачно, с вероятностью дождя, я бы поспорил. Воскресенье… или, может быть, суббота…       — Малфой.       — Я разговаривал со Снейпом в библиотеке, — Драко делает паузу, надеясь вызвать восклицание Поттера о том, что у них есть библиотека в Мэноре — потому что хвастовство всегда было одним из увлечений Драко, — но, к сожалению, придурок только прищуривается при упоминании старого Мастера Зелий. — В библиотеке. — По-прежнему ничего. — Темный Лорд отсутствовал. — Ах, вот оно что, спорадическая вспышка эмоций, которую искал Драко, танцующая на лице Поттера.       — Где он был? — без запинки спрашивает Поттер.       Драко хмурится, раздраженный тем, что Поттер проявляет больше интереса к чьему-то местонахождению, чем к библиотеке Малфоев. С другой стороны, он не должен удивляться.       — Откуда, блять, мне знать? — Однако Драко знает одну вещь: Поттер, похоже, уже в курсе, что Темный Лорд использует Мэнор в качестве базы.       Поттер пожимает плечами, и Драко слегка встревоживается, увидев, что тот придвинулся ближе на своем месте.       — И? Что? Орден проник в Мэнор?       Драко фыркает при слове «проник».       — Они были опрометчивыми и неуклюжими и уничтожили большую часть… материнского фарфора. — Его выдох неровен, и сердце замирает от страха, что Поттер знает, чего он не говорит.       К счастью, он ничего не комментирует. Пока нет.       — Тогда что случилось?       — А что, блять, ты думаешь? — Драко пытается вложить в свой голос каждую унцию нормальности, на которую способен допрашиваемый, а затем лжет: — Они похитили меня.       — Я тебе не верю, — Поттер говорит это медленно, просто, и это бесконечно раздражает Драко.       Он свирепо смотрит.       — Почему нет?       — Потому что, если бы они похитили тебя, они бы не оставили тебя здесь — с нами.       Драко хочет дать себе пощечину за то, что упустил нечто столь очевидное.       — Почему нет? Вас троих достаточно, чтобы свести с ума любого, черт возьми.       — Верно. Так что, если они тебя не похищали, ты, должно быть, пришел добровольно.       Драко стискивает зубы, обеспокоенный тем, что всегда недооценивал интеллект Поттера — не то чтобы он когда-либо признается в этом кому-либо.       — И?       — Я задаю вопросы. Ты скажи мне. — Поттер пристально смотрит на него, пока Драко не начинает ерзать и не заговаривает просто ради того, чтобы чем-то заняться:       — Снейп предатель — он сбежал и забрал меня с собой.       — Снейп убил Дамблдора…       — ПОТОМУ ЧТО Я НЕ СМОГ! — Драко не знает, откуда исходит эта вспышка, но думает, что, возможно, узел в горле наконец-то развязался, и у него перехватывает дыхание.       Поттер еще глубже откидывается в кресле, и Драко радуется, пока не видит, как Поттер прячет свою палочку, словно смущенный тем, что чуть не проклял кого-то предположительно безобидного. Однако Драко не считает себя безобидным, потому что отсутствия его собственной палочки достаточно для того, чтобы на мгновение пофантазировать о краже палочки Поттера.       Только потому, что Драко не хочет, чтобы Поттер зацикливался на его драматической вспышке, и не более того, Драко продолжает:       — Снейп убил Дамблдора, потому что я… я не смог. Говори, блять, что хочешь, Поттер, но он всегда был на твоей стороне — я всегда знал это, — и вот почему я…       — Почему ты что? — Драко немного шокирован, услышав волнение в голосе Поттера. Оно сдержанное, почти мрачное, но есть, и это заставляет Драко сказать правду, которую он в противном случае скрыл бы.       — Почему я пошел к нему и… и сказал, что хочу уйти. — Последняя часть проговаривается в спешке, и глаза Драко расширяются, когда он понимает, что на самом деле сказал это. Выражения острой сосредоточенности на лице Поттера достаточно, чтобы Драко продолжил: — Он… он сказал, что отправит кого-нибудь в Орден… организует проникновение… сделает так, чтобы это выглядело организованно… как миссия. Он сказал, что они возьмут меня с собой, — Драко прерывается, и внезапно его переполняет гнев, — он не сказал, что они назовут меня лжецом… запрут в темноте на гребаные дни… что они практически УБЬЮТ МЕНЯ!       «Я думал, что твоя сторона должна быть хорошей», — хочет сказать Драко, но не может, потому что голос уже слишком хриплый, слишком срывающийся.       Драко ожидает безразличия на лице Поттера, но вместо этого там есть что-то вроде… что-то вроде раскаяния? У Драко волосы встают дыбом, он защищается, и ему сразу же хочется сказать что-нибудь едкое и обидное хотя бы для того, чтобы вернуть эту насмешливую энергичную фамильярность, но Поттер начинает первым:       — Дамблдор предлагал тебе безопасность раньше, Малфой. Почему ты не принял его предложение?       И вдруг Драко отбрасывает назад, в тот момент, когда он стоял на вершине Астрономической башни, где его рука неудержимо дрожала, ладонь, обхватившая волшебную палочку, потела, а на холодных щеках застыли слезы. Старик пал из-за него — умер из-за него, — и до сих пор Драко удавалось скрыть любые следы сожаления.       Осознание вины ударяет в грудь, как нож, и Драко шарахается — паникует, — потому что на языке готов ответ, и он понятия не имеет, как он там сформировался.       — Потому что я… потому что я понятия не имел, что все будет так… так хуево. — Потому что я не знал, что меня заставят убивать людей — пытать людей в моем собственном доме. Я не знал, что мне придется видеть тела однокурсников, разбросанные по полу. И я не знал, что буду причиной того, что их кровь будет капать с потолка.       И Поттер, словно прочитав его мысли, тихо говорит:       — Вот что такое война.       Драко не думает, что когда-либо слышал что-то настолько правдивое, что-то, что резонирует с ним так же сильно, как только что произнесенные слова врага, и от этого дрожь пробивает его тело.       — Если ты на нашей стороне, когда дело дойдет до этого, тебе придется убивать людей — людей, которых ты раньше называл соратниками.       Драко бледнеет от слов Поттера, чувствует, как внутренности содрогаются, и взгляд Поттера заставляет его чувствовать себя расчлененным — уязвимым, — и он ненавидит это.       — Я просил их спрятать меня! Я не знал, что это означало запихнуть меня в эту полуразрушенную дыру с Чудо-мальчиком и его гребаными дружками! Это не имело никакого отношения к Поттеру! Нихуя подобного! — Грудь Драко вздымается от приступа ярости, и на мгновение он задается вопросом, когда же его гнев иссякнет — он устал, так чертовски устал, и прямо сейчас хочет заснуть и никогда не просыпаться.       Поттер смотрит еще немного, а затем кивает — всего один раз — как будто подтверждая что-то самому себе. Затем встает, не сказав больше ни слова, идет к двери и выходит.       И Драко почти чувствует раздражение.

***

      Гарри чувствует онемение, спускаясь по лестнице, настолько сильное, что почти забывает о проклятой ступеньке и вынужден вцепиться в перила. Занозы впиваются в ладонь, но по какой-то причине он их почти не чувствует.       Когда входит на кухню, он знает, что прерывает приглушенный разговор между Роном и Гермионой. Они оба встают из-за стола, перед ними пустые кружки, и, когда Рон отводит глаза, Гермиона бросается вперед.       — Как все прошло? — Для любого другого это прозвучало бы так, будто Гермиона спрашивает о чем-то обыденном, но Гарри знает подругу, и это тот же голос, который она использовала на четвертом курсе, когда Гарри должен был искать подсказки для Турнира Трех Волшебников, но не мог ничего придумать. Может быть, если он будет думать о Малфое как о предмете исследования, о чем-то, что нужно изучить и выяснить, все станет проще — потому что он все еще не знает, навсегда ли это, действительно ли они застряли с этим ублюдком.       Он вздыхает, опускается в кресло и кладет голову на руки.       — Так плохо, да? — спрашивает Рон, и Гарри знает, что должен извиниться, потому что друг все еще раздражен после того, как Гарри велел ему выйти из комнаты.       — Он не лжет, — бормочет Гарри, пока Гермиона готовит ему чай. — Он действительно сбежал, просто…       — Малфой. — Рон произносит фамилию так, словно это иностранная еда, которую он находит особенно неаппетитной, и Гарри устало фыркает.       — Да, просто Малфой, — соглашается он.       — Он купился на идею с Веритасерумом? Сработала ли обратная магловская психология Мионы? — в голосе Рона звучит нетерпение, и Гарри, вспомнив, издает смешок.       — Да, купился… — но затем Гарри запинается, истины, которые Малфой открыл ему, разрывают голову.       Гермиона тактична и понимает, что он слишком устал, чтобы разговаривать — Малфой истощил его. Она протягивает ему горячую кружку чая и говорит:       — Ремус скоро должен быть здесь.       Гарри потягивает теплую жидкость, улыбается и, к своему удивлению, понимает, что это искренне.