tokyo misery

Санзу хранил себя и свою никчёмную юность ради него. Ради своего Короля. Нельзя было трогать, смотреть в глаза — хотя Харучиё нарушал выдуманные собой же запреты и подолгу засматривался в бездонные чёрные радужки — не следовать приказам, предавать. Надеялся, что тот когда-нибудь обратит своё внимание на него — заместителя командира пятого отряда в когда-то существовавшей группировке, его любимого друга из прошлого и самого преданного из всех них. Остатки здравого смысла покидали Харучиё и заставляли его раз за разом закидываться незаметно болеутоляющим — пытаясь совладать с удушающей болью в сердце из-за чувства ностальгии и из-за порезов от поножовщины — когда Майки оставался один на пристани после расформирования группировки и подолгу смотрел на ровную гладь ледяного — как и само сердце Манджиро — моря. А Санзу, как верная псина, был рядом, охраняя его и надеясь, что Майки позовёт его посмотреть на закат с ним вместе, совсем как раньше. Обратил Сердце болело и кололо каждый раз, когда он на него смотрел. Несчастный, разбитый к чертям со своей больной головой, проявляющий эмоции только после очередной таблетки. И Санзу соврал бы себе, если сказал, что в эти моменты он не был счастлив. Потому что только накидываясь, Майки проявлял искренность и ластился к нему, словно дворовый кот, нуждающийся в тепле, любви и заботе. Никогда иначе Манджиро — выброшенный на улицу котёнок, который и пары дней не продержится без него в нынешних реалиях. И Санзу, как его правая рука, просто обязан его спасать в такие моменты. Он всегда только и делает, что спасает его. Только кто его спасёт от всего того, что творится в их никчёмных жизнях? Манджиро? Одним только своим присутствием, на самом-то деле. Санзу понимал, насколько он болен, что продолжает любить и ждать этой глупой любви от ещё более больного человека как Майки. Манджиро снова накидывается, не сказав Харучиё ни слова, и падает рядом на прожжённый бычками от сигарет диван в их комнате для собраний, ожидая других ребят из нынешней группировки. Санзу понимает всё по его блестящим глазам и дрожащим рукам, которые еле-еле держат смартфон, то и дело роняя его. По тому, сколько раз Сано употреблял, можно посчитать по количеству потерянных и разбитых телефонов, что он меняет стабильно раз восемь за месяц. Харучиё не трогает его обычно — потому что Майки запросто прострелит ему плечо за это — но в моменты, когда- — Санзу, погладь меня так, словно я хорошо справился со всем, — просит он тёплым и слишком грустным голосом, даже очень жалким. — Скажи мне что угодно и дай мне ещё одну. — Не потеряй себя, Майки. — Дурачок, — пытается написать сообщение Хайтани о переносе собрания на попозже. — Я себя уже давно потерял. Тебе ли этого не знать? Только в такие моменты они могут вот так говорить без формальностей, ни о чём и обо всём сразу. — Не тебе меня учить быть правильным, — через пару минут закончил свою мысль Сано, отбросив телефон в сторону. Харучиё достаёт разноцветный пакетик и трясет им перед глазами Майки, словно красной тряпкой перед быком. В такие моменты Манджиро привычно трогает его руки своими, сжимая костлявыми пальцами его, и мягко отбирает таблетки, благодаря без слов. Санзу осуждает и ненавидит себя за то, что усугубляет его состояние и привязывает к себе же. Но по-другому он не может. Иначе Майки больше не будет с ним рядом, а будет с кем-то другим. Манджиро без слов кладёт несчастную таблетку себе в рот и кладет свою голову на колени Харучиё. И пока Сано его не попросит — он даже не тронет и будет разглядывать чужое лицо, пытаясь в тысячный раз запомнить хоть какую-то эмоцию, что будет отражаться на его бледном и холодном лице, когда его начнёт брать вещество. Манджиро привычно накрывает через тридцать пять минут, и он также привычно лезет к Санзу целоваться. А Харучиё, как его верный помощник и правая рука, не имеет права ему отказать. Позволяет себе насладиться даже таким больным удовольствием, осознавая, как всё, что они делают — убивает их и стирает в пепел без остатка. Майки только так позволяет ему касаться себя, гладить, оставлять синюшные следы от зубов и засосов и отдавать себя без остатка. У Санзу дырка в сердце из-за Манджиро, у Сано та же проблема из-за самого себя. Майки-то и целоваться толком не умеет, но очень старается. Санзу свою чёрную дыру в сердце заполняет хрупким и убитым в хлам Манджиро, а тот — таблетками и иногда самим Харучиё. Потому что никто, кроме Санзу, на самом-то деле, и не мог дать ему хоть какое-то тепло, в котором он изредка нуждался, никто больше не любил его так, как это делал Харучиё. Привычно занимаясь недолюбовью — на деле всего лишь петтингом — в надежде, что никто не придёт раньше времени и используя друг друга для заполнения пустоты, позволяют себе хотя бы на полчаса почувствовать себя нормальными без всех этих бед с башкой и других насущных проблем. Когда-нибудь Харучиё проявит смелость и откажет Манжиро в ещё одной, а Майки остановит себя от того, чтобы пустить пулю в его и свой виски. Тогда-то они попробуют снова заполнить дыры в сердце друг другом, но совсем иначе.