tokyo misery

Казутора тащится по планетам, написанию музыки и странным рассказам из интернета ноунейм авторов про мальчишескую первую любовь. И Баджи ему даже подыгрывает однажды, обсуждая с ним его любимое — и на самом-то деле единственное, которое он вспомнил — созвездие. Кассиопею. Казутора тогда с фейерверками в глазах целых три часа рассказывал о нём, как и о других своих любимых небесных явлениях, а Баджи просто любовался им и изредка — кивал и поддакивал, словно что-то понимал в этом. Кейске не особо вникал, не знал совсем ничего об астрономии, но Ханемию ему слушать нравилось. Наверное, Казутора сиял только тогда, когда делится чем-то любимым. И Баджи решил для себя, что будет стараться сделать его сияющим каждый день их дружбы. В какой-то момент, он упускает свою бдительность и размывает грани их дружбы, словно акварельными яркими красками. Это случается, когда Ханемия делится прочитанной книгой про запретную любовь юноши и взрослого мужчины. Они сидели в комнате у Казуторы на его любимом леопардовом коврике, спасаясь от удушающей летней жары и наслаждались приготовленным ими же холодным чаем. Ханемия еще долго-долго потом вёл монолог о том, как поступил бы он, то и дело что-то доставая и показывая ему какие-то выписанные им фразы и изрисованные листочки. — То есть, ты не против, — Кейске понял не сразу о чём говорил тот, когда ставил себя на место героев. — Если будут двое мужчин вместе? — А почему я должен быть против? — рассмеялся он, откладывая свои карандашные наброски по одной из сцен. — Если есть чувства, то какая разница, какого пола этот человек? — А если ситуация не позволит? — Например? — Ханемия оживился, когда Кейске, наконец, нарушил его поток мыслей и вступил с ним в дискуссию. — Запретная любовь, как в книжке, — вздохнул он, присаживаясь напротив, облокачиваясь спиной о стену сзади. — Или… я раньше думал, что люблю Шиничиро, потому что он был очень крутым для нас мелких. Тут тоже, вроде как, не позволила бы ситуация, потому что это старший брат лучшего друга, — Баджи запнулся. — Или если это вообще друзья? Получается, что чувства могут уничтожить связь, которая так долго строилась, особенно, если по итогу эти люди расстанутся. — Так лучше же попробовать, если любишь? — Казутора сделал глоток чая и нечитаемым взглядом уставился на Кейске. Таким, что у него даже потянуло в животе. Прямо как тогда, когда Казутора рассказывал ему про звёзды и любимые созвездия. — Лучше попробовать, если ты думаешь, что чувства взаимны и перейти в дружбе на новый этап. Возможно даже быть самым счастливым человеком на свете, если они окажутся действительно взаимными. И твоя попытка будет лучше, чем мучить себя каждый день тем, что объект твоей симпатии рядом с тобой, чувствуя себя несчастным из-за своей же трусости, — помотал головой он, звеня серёжкой и словно пытаясь остановить себя, дабы не сказать чего-то лишнего. — Я… понимаю о чём говорю, — грустно вздохнул он, тупя свой взгляд на плакаты с планетами позади Баджи. — Это к тому… а вдруг упускается шанс? — У тебя такое было, Казутора? — Кейске отчего-то заострил своё внимание только на этой фразе, стараясь справиться с охватившей его паникой и бешеным сердцебиением. — И есть, — жёлтые глаза прожигали дыру в нём, отчего у Кейске пересохло в горле. — А ты пробовал рискнуть с этим… другом? — Баджи переполняло странное чувство, словно бы его лёгкие сдавило, а температура в комнате резко поднялась еще градусов на двадцать минимум. — Нет, — сухо ответил он, продолжая неотрывно глядеть округлёнными глазами прямо в его. — Я трус. — Ты же сам говорил, что, возможно, упускается шанс? — Кейске начал теребить пальцами лежащий рядом карандаш, пытаясь совладать с тревожностью. — Я уверен, что этот человек не испытывает ко мне того же, что и я, — наконец моргнул он и отвёл взгляд на окно, проверяя как потемнело на улице. — А ты спрашивал? — Баджи облизнул губы и понял о ком говорил он. Потому что кроме самого Кейске и Ханмы у него больше не было друзей. — Я всё испорчу своим вопросом. — Давай потренируемся, — зачем-то предложил он, желая услышать от него: «Ты мне нравишься», даже если он не- Казутора подсел поближе, часто-часто моргая и пытаясь пересилить себя, то и дело играясь со своей звенящей серёжкой. — Ты мне… — глаза Ханемии блестели и у Кейске было стойкое ощущение того, что он скоро заплачет. — Ты мне нравишься! — выкрикнул он, закрывая ладонями своё лицо, сразу же становясь краснощёким. — Ну вот, ничего ведь нет страшного, — потрепал его по волосам, пытаясь успокоить, отчего сам начинал волноваться ещё больше. — А теперь скажи это так тому, кто тебе нравится, — Баджи улыбался, но в душе скребли кошки от того, как ему не хотелось, чтобы Ханемия кому-то говорил это на самом-то деле. С каких пор он вообще переживает о том, что Казуторе кто-то нравится? С тех пор как он заговорил с ним о созвездиях? Или показал первые свои наброски по любимой книжке? Или засиял ярче звёзд на небе, когда поделился впервые ему о чём-то любимом? — Ты мне нравишься! — не убирая ладоней от своих алых щёк, повторил Ханемия. — У тебя получается гораздо лучше и увереннее. Я уверен, ты справишься, когда будешь это говорить ему, — голос Баджи звучал весело, но по прокушенной до крови губы можно было понять то, насколько ему было больно говорить это. — Кейске, ты мне нравишься, — хмуро посмотрел на него Казутора, заливаясь смехом из-за того, как сильно Баджи тупил. И у Кейске вмиг пропала улыбка. — Тогда почему ты был уверен, что я к тебе не испытываю таких же чувств? — спросил серьёзно и, оттолкнувшись от стены, приблизился к нему чуть ближе, чем обычно, провёл холодным пальцем по чужой горячей — из-за смущения — щеке и, сощурившись, коснулся её губами, оставляя лёгкий и невинный поцелуй. Баджи хотел, чтобы Казутора сиял каждый день их дружбы, но он и подумать не мог, как Ханемия засияет, когда Кейске ответит ему на чувства. И это было ярче, чем самые близкие к земле звёзды на ночном небе. И Баджи решил, что будет стараться сохранять сияние своей звёздочки каждый следующий день после их дружбы. — Расскажешь мне ещё раз про Кассиопею?