В бездне чёрного огня

Ведомо мне, что висел я На ветреном дереве Девять целых ночей, Пронзённый копьём, Отданный Одину, Себе самому; На дереве, о котором никто не знает, Откуда корни его восходят.

Приближался день зимнего равноденствия. Зима в Аркланде, что находился на побережье Великого океана, выдалась суровая: столкнулись набежавшие со Страны ледяного ужаса колючие ветры, пронзающие до самого нутра, и южные тепляки – на полуострове почти месяц царила нестабильная, очень изматывающая воинов и мирян ветреная погода. Чуть меньше страдал от ненастья погост, развернувшийся в четырёх милях от Аркланда. Он находился в чащобе леса и, несмотря на опасное нетривиальное местоположение, не был обнесен мощными оборонительными стенами и рвами. В качестве наблюдательных вышек жители использовали многовековые деревья, ближе к верхушкам которых были пристроены неуклюжие смотровые площадки: в моменты грядущей опасности немногочисленный народец, прятавшийся в лесах, использовал их для дозора. Да только мало кто осмеливался в открытую нападать на поселение, где проживали потеснённые норманнским конунгом сильматы – древнейший род шаманов: вторжение в их деревню грозило добропорядочному воину проклятием до десятого колена. Население погоста насчитывало чуть более восьмидесяти человек. Хозяйственный уклад сильматов – обитателей погоста – держался на трёх столпах: неотъемлемой частью их жизни было речное и озёрное рыболовство, с наступлением лета жители выдвигались в обход Аркланда ближе к морю, где ловили рыбу, а также охотились на тюленя и нерпу. Вторым основополагающим элементом стала охота на дикого оленя, кои в изобилии водились к северу от деревеньки, однако с приходом на земли Аркланда викингов добывать ценные шкуры и мясо стало гораздо сложнее: длинные копья чужестранцев поражали цель куда более метко, чем орудие коренных жителей. Раньше сильматы занимались разведением оленей, но после вытеснения с родных земель и вырождения племени отказались от этой затеи. Третья и, пожалуй, самая главная скрижаль гласила о чародействовании. Без преувеличения, сильматы жили шаманизмом: легенды о их природном даре расползались далеко за пределы полуострова, и уверовавшие в магическую силу обыватели нередко обращались к ним за помощью, будь то излечение проказы или – до смешного – поиск пропавших вещей. Знахари никому не отказывали, хотя и против вознаграждения никогда не возражали. Их природный дар поистине изумлял несведущих простаков, не имевших доступ к тайнам бытия. Шаманством занимались только женщины-сильматы: мужчины по какой-то причине не могли пройти обряд инициации, их трупы после проводимых ритуалов находили в лесу. Все, как один, были поражены недугом; кожа, покрытая гнойниками, пузырилась и лопалась, как нагретый на огне рыбий желудок; застланные мутной пеленой глаза вываливались из орбит; почерневшие, точно обожжённые руки пахли углём и помётом диких зверей. Спустя несколько неудачных попыток сильматы коллективным решением наложили строжайший запрет на мужское знахарство. Для девушки же пробудить дар общения с духами значило пойти по самому надёжному и уважаемому в роду пути. Рождения дочери в семье ждали как манны небесной: читали наговоры, совершали обряды жертвоприношения и проходили сквозь разломы в камнях, которые к счастью, встречались нередко в этих широтах. Представители мужского пола от мала до велика занимались промыслом и хозяйством. Военное искусство мужчинам не подчинялось: вояки из сильматов выходили дурные, за исключением нескольких отчаянных сынов, добившихся успехов, но и их мощь находилась под властью жриц. Реальность с магией переплелась в их селении так тесно, что восстановить хронологическую линию развития культуры гордых лесных жителей не смогли бы и сами мудрейшие скалистые горы. Взаимоотношения сильматов с соседями – викингами – без утайки можно было назвать сложными, весьма натянутыми и противоречивыми. В открытый конфликт они, как и было сказано ранее, никогда не вступали, однако неприятие, зародившееся сразу после прихода в Аркланд норманнов, мешало открытому диалогу. С приходом с Холодного моря разбойников на драккарах сильматские родные земли подверглись экспроприации, их угодья потеснили от линии побережья ближе к лесу, и от некогда масштабных процветающих городков остались лишь скромные, раскиданные в разных частях материка немногочисленные погосты – осколки былого величия. Соседство знахарям не нравилось совершенно: сделки купли-продажи скота и орудий труда проходили на невыгодных для них условиях, сбор подушной подати осуществлялся раз в сезон, навязанные правила женитьбы между сильматскими девушками и статными норманнами для якобы укрепления связей племён выходили за рамки понимания. Несмотря на клокочущее недовольство, викинги с их растущей боевой и экономической мощью были не по зубам даже маститым жрицам с их призывами сильнейших духов. День зимнего равноденствия и устраивавшийся по этому случаю обряд церемониального жертвоприношения – блот – стал камнем преткновения для сильматов и окружающих их недружественных народов. С незапамятных времён шаманы в блот вкушали ритуальное мясо и поливали холмы питким мёдом – для задобрения богов не требовались человеческие жертвы. Несмотря на схожие идеи космогонии и эсхатологии, взгляды северян по вопросу празднования солнцестояния кардинально отличались: скальдическая поэзия провозглашала блот кровавым пиршеством в честь бога Одина. Каждый год норманны, одетые в звериные шкуры и сами напоминающие зверей, являлись в спрятанное от глаз селение с неукоснительным требованием принести в жертву самого сильного воина-сильмата. Они, как по расписанию, явились и в эту ветреную зиму отрядом из пяти человек. Снег хрустел под ногами непрошеных гостей, широкими плечами воины сбивали со склонившихся еловых лап тяжёлые снежные шапки. Как и всегда, им требовалось пообщаться с верховной жрицей с глазу на глаз – не застав по пути ни живой души, отряд двинул напролом к пёстро украшенному шатру-куваксу, богатая отделка которого говорила о высоком статусе человека в нём проживающего. – Вала Всевидящая! – с порога начал рослый воин с рассечённой скулой, – мы пришли в твоё селение по настоянию ярла. – Неужели ярл не научил вас общаться как подобает? – раздался недовольный голос из потёмок. Главная жрица сильматов, наречённая Вала Всевидящая, никак не могла сосредоточиться на прядильном станке: ей мешал буквально каждый шорох, начиная от хлопотания крыльев воронов на улице, заканчивая бесцеремонным вторжением на её территорию чужаков. Вала, будучи женщиной с жёстким характером, с трудом выносила приёмы: она скрепя сердце принимала в покоях родных детей, не говоря уже о бородатых варварах, пришедших из-за океана. – Близится середина зимы, – не обратив внимания на колкости хозяйки, продолжил гость, – Одину требуется жертва – ваш сильнейший воин. Вала переменилась в лице: нахмуренные брови разлетелись, глаза тревожно забегали по пространству, пытаясь ухватиться за хоть сколько-нибудь значимый объект, и в конце концов остановились на серых холодных глазах вторгшегося самозванца: – Уже? Зимнее солнцестояние? Я совершенно потеряла счёт времени, – жрица обречённо вздохнула, как человек, лишённый всякого смысла убегать и прятаться от настигающей его судьбы, что ткут три норны у священного источника Урд. – Время пришло. – Я знаю, да только вот, – Вала повела плечами, – в этот раз мне придётся расстаться со своим сыном. – Один пригвоздил себя к стволу священного дерева на девять дней и познал тайны бытия. Ваш сын подобно всеотцу сможет узреть секрет священных знаков. – Я очень надеюсь, что Мудрейший примет Мадару в чертоге мёртвых. Жрица не оказывала сопротивления. Эмоции начисто сошли с её лица, и оно стало похоже на снежно-белое отдыхающее поле. – Подождите здесь. Мне нужно позвать сына. Женщина, гремя нашитыми на одежду металлическими пряжками, поспешила к выходу. Второпях отодвинув оленью шкуру, Вала ненароком оттолкнула притаившегося у куваксу ребёнка, очевидно, подслушивающего разговор взрослых. Закутанная в меховую накидку черноволосая девочка пошатнулась и упала в снег. – Изуна, что ты здесь делаешь?! – всплеснула руками Вала Всевидящая, помогая ребёнку подняться. – Мама! Зачем они пришли? – Помнишь, мы говорили с тобой об Одине? Мы поможем этим людям заслужить благосклонность богов. Где твой брат? – Почему мы должны им помогать?! Ты ненавидишь людей в доспехах и шлемах, и все ненавидят! – Изуна, где Мадара? – оборвала мать. – Позови его ко мне, пожалуйста. Скажи, что дело не терпит отлагательств. Девочка, едва сдерживая порыв слёз, убежала. Она не понимала, почему мама, такая строгая в обыденной жизни, в исключительной ситуации даже не возразила варварам, коих сама, безусловно, не считала за людей. Ведь Вала сама неоднократно бранила северян, не скупясь на красочные, унижающие достоинство эпитеты! Почему она спокойно соглашается на их условия? Почему должен уйти именно Мадара, родной брат Изуны? Их связь, несмотря на большую разницу в возрасте и разный род деятельности, всегда оставалась крепкой: пока Изуна пробовала силы на поприще знахарства, Мадара сызмальства оттачивал военное искусство и умение управляться с мечом. Старенький блёклый меч, к слову, он выменял у тех же норманнов. Мальчик проводил в тренировках большую часть свободного времени; мать, заметив увлечённость чада ратным делом, не противилась. Чуть позже, когда Изуна получила свободный доступ к сильматскому травнику и непосредственно к снадобьям, вместе с Мадарой они начали эксперименты над изменением сознания, расширением возможностей человеческого тела – всем тем, чем обычно промышляли взрослые сильматы и чем так же сильно интересовались норманны. Совместная исследовательская деятельность сблизила детей, они знали друг о друге почти всё. А теперь… теперь их собственная мать задумала разрушить безоговорочную гармонию? Спрятавшись под раскидистой голубой елью, Изуна наблюдала за происходящим: вот её соплеменники ведут к куваксу матери Мадару, вот Вала опускается перед ним на колени и, положа руки на плечи сына, что-то говорит ему. В её глазах не блестели слёзы, что больше всего возмущало и ввергало в ужас маленькую девочку. Мадара – семнадцатилетний нахохленный и немного обиженный на мир воробушек – внимал каждому слову. По нему нельзя было сказать, испытывает ли он беспокойство или тревогу – на непроницаемом лице не дрогнул ни один мускул. Поторапливая прощающихся, один из самозванцев с длинной бородой бесцеремонно схватил за запястье Мадару, но его рослый соратник, по-видимому, старший в норманнском крошечном отряде, одёрнул торопыжку. Слёзы душили Изуне горло, она прильнула к стволу дерева, рыдая так, что ей самой казалось, что она должна была умереть в ту же минуту. – Мадара, вот ещё что: за весь род наш попроси у Одина прощения, – уговаривала Вала. – Пора отправляться, Вала, – раздался над ухом женщины роковой глас норманнов, – Заканчивайте. – Мальчик мой, пр… – Мама, нет! – выскочила из укрытия Изуна. Её трепещущее горячее сердце не могло больше оставаться в стороне. Девочка подбежала к куваксу и накинулась с объятиями на брата. Разноречивые чувства переполняли её: здесь имели место быть и гнев, и обида на ненавистных варваров, и безусловная любовь к старшему брату – собрать их воедино у Изуны не получалось, и она со слезами, в полном бессилье, ластилась к Мадаре, заранее оплакивая его. – Довольно! – гаркнул лидер норманнов, теряя терпение. Воин рванул Мадару за плечо; желая ускорить затянувшееся прощание, Вала схватила в охапку Изуну, оказывающую недетское сопротивление. – Он больше не вернётся! – истерично вопила девочка, брыкаясь на руках матери. – Я никогда не прощу тебе этого! На помощь Вале подоспело ещё несколько женщин. Пока они заламывали Изуне руки, крепкие мужчины уводили взъерошенного паренька в поношенной тонкой одежонке не по погоде в Аркланд – поселение норманнов на побережье. Пленившие его викинги не позволили взять Мадаре с собой меч, и отныне бесполезный кусок металла торчал из сугроба, как будто брошенный на поле битвы. Мадара всегда мечтал об участии в боевом сражении. Норманны, покорившие и отнявшие его родные земли, воодушевляли мальчика военными походами, мощным флотом и манёвренностью в бою. Мадаре было всё равно, против кого воевать – он готов был рубить и христиан, и самих северян, и даже богов, если придётся! Он жаждал вкуса крови, он жаждал резни, в чём не раз признавался Изуне в часы долгих разговоров перед сном. Девочка не разделяла кровожадных стремлений, однако из-за неизмеримой любви её к брату закрывала глаза на многие недоразумения вроде этого. Вечером, когда Изуну перестала бить истерика, а сильматы, даже самые трудолюбивые, попрятались по домам, она подобрала из снега меч Мадары, отряхнула его, крепко прижала к груди. Вернувшись домой, любовно закутала оружие в шкуру, которой каждую ночь укрывался брат. «Мадара не вернётся. Вернётся совсем другой человек, я знаю, – прошептала она, укладывая меч, – я это видела». Он вернулся через пять дней, на убывающей луне. Пророчество Изуны сбылось – вернувшийся с блота человек мало напоминал бывшего Мадару. Повзрослевшего, переполненного свирепой энергией, охваченного жаждой мести, Мадару не узнали в родной деревне.