Завтра будет война

Открываю глаза, не понимая, что происходит. Так, кажется, не бывает? Волосы - слипшаяся пакля в кровавых сгустках, губы тоже в запёкшейся крови, а подо мной - что-то твёрдое, мелкое, впивающееся в кости. Не вижу ничего толком, но понимаю, что рядом кто-то сидит. Пахнет сырой землёй. - Я в раю? - первое, что спрашиваю, и человек рядом дышит волнительнее, громче, чаще. - Нет, - усмехается и продолжает, переключаясь на немецкий. - Почему-то выжила. Могли закопать. Я выпросил. В моих глазах он сразу же становится героем. - Какое число? - Тридцатое. Декабрь. Говорит отрывисто. Баритон у него такой же мутный, как и у меня взгляд. - Отец говорил, во время войны Николай Второй запретил ставить ёлки на Новый год. Не понимаю толком, зачем это говорю. Единственное, что соображаю - это то, что сама говорю на немецком. - Может. Я не знаю, кто это. Вспоминаю, что у них не было Николая Второго. И курса нашей истории тоже, конечно, не было. Машинально сжимаю его руку и краем глаза вижу, что взгляд у него совсем почерневший. - Случилось что-то? - Что? - У тебя что-то случилось? - не стыжусь своего вопроса и испытующе смотрю на его молочные кудри. - Нет. Тишина. Звенит в ушах, бьётся о стены комнаты, отзывается в голове гулом, и вместо звона слышу шум. Не чувствую даже того, как мне плохо. Мир снова наполняется красками, но первое, что замечаю - своё ослабшее зрение. - Какой смысл был меня отпрашивать? Чтобы потом пытать, - приподнимаюсь на локте и смотрю в его грустные серые глаза. - Но я же ничего не знаю! И потом, закопали бы заживо и... И всё? Ничего бы страшного не случилось. Отряд не заметил бы потери бойца, - ложусь назад и чувствую себя удовлетворенной своей же речью. - Жалко тебя, дура, - начинает и с силой сжимает мне ладонь. - Молодая очень. - Ты тоже. Снова молчание. Ощущаю, что это как-то слишком неправильно и неуютно. Он вдруг с каким-то страхом припадает губами к тыльной стороне моей ладони, оставляя на ней пять мокрых поцелуев. Отстраняется и озирается по сторонам. В моём взгляде, должно быть, читает испуганное "Зачем?". - Отпущу тебя, и ты убежишь, да. Пусть меня расстреляют, как предателя. - Ты хочешь меня отпустить или чтоб тебя расстреляли? Плачет. - По глупой причине плачешь. Молчит. Война - страшное дело. У неё не должно быть никакого лица. Её вообще не должно быть. - А я Катя. А ты? - воплощаю в реальность свою давнюю лихорадочную фантазию - узнаю, как его зовут. - Август, - улыбаюсь. - Красиво.