Завтра будет война

Зима. Стоит хмурая, пасмурная ночь. Сквозь тяжёлые серые облака с трудом рассматриваю бледно-жёлтые точки звёзд. Они похожи на брызги. Небо чёрное, с фиолетовым отливом, и при взгляде на него невольно забываешь обо всём: о войне, о датах, о тридцатиградусном морозе. Невольно поёживаюсь при мысли, что на мне, конечно, чистая, стиранная гимнастёрка, но неделю назад её стянули с очередного казнённого. Где-то вдали гремят очереди, гулко воет за синим лесом взрыв. Понимаю, что из-за меня враг пошёл на все возможные нарушения собственного режима - одел, накормил, умыл и никуда не выгнал, прекрасно зная, что предателем Родины становиться я не собираюсь. Август придумал мне прекрасную легенду - потеря слуха, из-за которой я не могу ни отвечать на расспросы, ни слышать говора рядом. Умело ее поддерживаю и тайно чахну под вражьим крылом. Чувствую, как на плечи приземляется тёплая шинель. Привычные холодные руки подносят к лицу какую-то сомнительную ёмкость с жидкостью. Узнаю в ней запах водки. - Что это? - спрашиваю по-русски, и мне кажется, что именно теперь это наиболее уместно. Смеётся, невинно жмёт плечами и говорит, что это zum Aufwärmen (для согрева), с каким-то особенным выговором произнося последнее слово. Дико озираюсь по сторонам, толкаю солдата локтём и говорю, что мы в опасном и шатком положении. Но он снова улыбается и по-русски шепчет, что он сегодня "в ночной дежурство", и эту фразу с этим интересным акцентом нахожу чем-то очень красивым. Невольно задумываюсь о своей дальнейшей судьбе - бежать или бежать. Выбор, собственно, негустой. В ночной темноте глаза немца кажутся вовсе почерневшими, и я почему-то их пугаюсь. Кутаюсь в шинель. - Знаешь созвездия? - спрашивает как-то по-детски наивно, и даже их грубый язык в его исполнении звучит так же наивно. - Только Большую Медведицу. Нить диалога обрывается, но молчание в данной ситуации лично я считаю очень правильным. Август, должно быть, поддерживает моё мнение. Хочется протяжно выть на круглую луну, танцевать и смеяться. О втором я с робостью сообщаю другу, и он предлагает мне свою бледную руку. Замечаю, что она у него шершавая и холодная. Чувствую острую необходимость ее согреть. Снег мирно хрустит под ногами, врезается в мое ещё слабое зрение своим ослепительным блеском. Шинель слетает с плеч, и я понимаю, что впервые танцую: неопытно, а потому часто наступаю партнёру на ноги. Он улыбается. Дрогнул куст, и энергичный звук удаляющихся шагов звучит где-то совсем рядом. Со страху останавливаюсь и всматриваюсь в почерневшие от ночи молочные кудри. - Волк, - уверенно заверяет солдат и снова поворачивается ко мне. Быстро замечает, как я лихорадочно сжимаю полы его формы. - Страшно, - добавляю одновременно с выдохом, и он беспокойно обнимает меня за плечи. - Тут бояться нечего. Глаза у него добрые, ясные, и я вижу, как из них потихоньку исчезает грусть. Они становятся светлее. Радуюсь этому и не замечаю, как прошу немца рассказать о себе. Твёрдо хватает меня за запястье и тащит куда-то в сторону. Мы стоим прямо у стены той самой полуразрушенной церкви. Не слышно привычных голосов. - Знаешь, - начинает по-русски - осекается - продолжает по-немецки, - я начну свою историю с того...