Завтра будет война

- У меня были родители, дом, большая семья. И я рос чудесным человеком, - нет, - лучше сказать "замечательным" человеком. Играл, смеялся, учился. Поступить собирался на искусствоведа. Время послевоенное - страшное, тяжелое. С горем пополам я, конечно, поступил. Жизнь только-только наладилась: выздоровела мать, на глазах "расцвел" отец, в норму пришли все наши дела. А потом опять война, и простым наблюдателем своих ужасных действий она меня не оставила. Фронт - госпиталь - снова фронт. В процессе непрерывной службы узнаю, что отца где-то на дальних линиях того же фронта убило бомбой. От этого известия опять заболевает и в конце концов умирает мать. Сестра и два брата бесследно пропали. Должно быть, покоятся в какой-то из множеств безымянных общих могил. Присыпаны сырой, пропитанной кровью землей, - глаза у солдата темные уже не от ночной темноты. Замечаю в них прежнюю горечь. Хочу что-то сказать. Может, как-то поддержать, успокоить, предложить свою помощь. Ясно вижу, что никакая помощь тут уже полезна не будет. И единственное, что ему нужно - уединение и успокоение, возможность тихо сесть в самый дальний уголок комнаты, где его никто и никогда не найдет. И подумать, осмыслить все. - Сколько тебе лет? - 22. Шла суровая зима сорок третьего года. На дворе стоял февраль. - А мне 20, - почти что ни к месту пихаю это предложение, пытаясь перевести тему хотя бы на возраст. - Иногда я всё-таки считаю, что было бы лучше, ежели бы меня застрелили. Я испытывал неимоверное желание закрыть тебя собой тогда, в ноябре. Не от благородных побуждений, не от чего-то еще. Я не такой мягкий и пушистый, наверное, каким кажусь. Но я... стой. Каким я вообще кажусь? - смотрит на меня своими пронзительными серыми глазами. Краснею и увожу взгляд в сторону. - И вообще мне этот непонятный акт ненависти к евреям ни к чему. У меня мать оттуда... ну, как их? - Израиль. - Да, вот оттуда. Снова молчит. На горизонте розовеет свежая солнечная полоса. - Место у нас дальнее, сюда с боями вряд ли кто доберется, - переключается Август и вглядывается в морозную даль. - Кругом одни болота. - Когда успел так блистательно изучить русские земли? Вздрагивает и ошарашенно глядит на меня. Однако ничего не отвечает - задумался или считает вопрос слишком глупым. - Я, мой друг, что подумала, - говорю по-русски, чтобы наверняка никто не понял, - предприму попытку бежать с окрепнувшими весенними почвами, это где-то середина апреля. Ждать еще долго, но готовиться надо начинать теперь. Хочу служить все-таки Родине, а не вам. Да и эта обстановка меня несколько напрягает - в любой момент кому-то что-то придется не по душе, и я окажусь вон в той чудесной яме. - Фронт? - смотрит испуганно и взволнованно. Улыбаюсь, лишь бы ему не передался и мой страх тоже. - Фронт. Яркие звезды постепенно блёкнут от света вылезающего из-за горизонта солнца. В красноватом небе виднеются холодные зимние лучи. Порывистым движением поднимаю с земли шинель, отрясаю ее от снега и отдаю законному владельцу. Только теперь замечаю, что ноги замерзли до того состояния, что при любом движении ощущается тупая боль в пальцах. Чувствую всё вокруг себя чем-то неестественным и ненастоящим. На ладонях еще трепетно горят следы его нежных прикосновений, а на душе непонятно и тепло. Далеко за спиной гремит очередной взрыв. Из-за него небо превращается в отвратительное чёрно-красное месиво. Засыпаю на холодном каменном полу. Ребра сковывает желанием рассказать кому-то залежавшееся на сердце нечто. Люди спят. На фронте тихо. Только война не спит - смотрит на всех нас своим ужасным кровавым взглядом, следит за всем происходящим, как за игрой. Вчера была война, сегодня война. Не хочу, чтоб она была завтра. Но она будет с той же вероятностью, с которой была вчера. Засыпаю крепко и всё утро не вижу снов. На пару мгновений просыпаюсь, когда кто-то пихает меня в бок носком твердого сапога. Морщусь и отворачиваюсь в другую сторону. Засыпаю снова, и меня не тревожат до вечера.