Великан пожирающий своих детей

      Что вам напоминает о горе? Джисон лениво тыкал ручкой по листу тетради, оставляя узор из смазанных чернильных клякс. Он повернул голову в сторону Минхо, который крепко спал, уткнувшись носом в белую хлопковую наволочку, а одеяло еле прикрывало их ноги, перепутавшиеся в нем. Ночи в сентябре по-прежнему жаркие, хоть в воздух и стал несколько свежее, промозглее. Парень преследует тенью лучи солнца, бегающие по спине спящего.       Напоминает ли ему о горе Минхо? Определенно. Как и многих других вещах: о раскрасках с супер-героями, которые они вместе заливали цветными карандашами на мягкой траве; о первой валентинке, над которой он сидел часами, приклеивая полупрозрачные стикеры и выводя признание; о первом побеге из дома поздней ночью, которой они лежали друг напротив друга и рассказывали страшные истории в небольшой палатке, что Минхо умыкнул у отца. Джисон оставляет невесомый поцелуй на темном затылке и уходит в крошечную ванную, где над затертой местами мойкой висит деревянный ящик с зеркальной дверцей. За ней лежат кучка детских пластырей с красочными рисунками, явно просроченные и оставленные покойным владельцем баночки с таблетками, и пара тканевых масок для лица, что так нравятся Минхо. Он растирает между пальцами воск и легкими движениями укладывает прядки в аккуратную прическу, чистит зубы ядерно-мятной пастой в красно-синюю полоску, после чего становится под еле теплый душ, температура которого со временем доходит до той отметки, когда начинает обжигать кожу. Джисон натирает тело жесткой мочалкой в цитрусовой пене, стремясь залезть внутрь, чтобы смыть всю тревогу, которая пылью засыпает органы, и страх, что окутал вязкой нефтью, перед новой жизнью. Оставляя мокрые следы, он доходит до лимонной корзины для грязной одежды, на которой стопкой лежали льняная рубашка и тонкие бежевые брюки. Ткань липнет на влажную кожу, потому что полотенце парень забыл на подоконнике в спальне. Джисон слегка мочит ладони под струей воды и проходится ими по мятым штанам, чтобы хотя бы немного привести их в приемлемый вид, после чего находит во встроенном в стену шкафу застиранную и выцветшую на солнце простынь с красными воздушными шарами, почему-то салатовыми звездами с желтыми прожилками и маленькими силуэтами человечков. Позже Джисон ей застелет криво вырытую, неглубокую яму, под персиковым деревом на заднем дворе. В изголовье поставит фотографию, которую сделал Минхо в один из самых тяжелых и болезненных дней. На ней парень в голубом больничном халате сидит на койке, а в руках, из которых торчат пластмассовые трубки капельницы, держит свой подарок на Новый Год — зеленый вертолет на пульте управления. Под его глазами глубокие синяки, отливающие фиолетовым, и невыносимая усталость вперемешку с несмелой радостью. Рядом с фотографией парень кладет небольшой букет белых хризантем и маленькие рисовые лепешки, после чего он ложится в импровизированную могилу, прослеживая путь облаков и гадая, на что они похожи. Джисон специально встал намного раньше обычного, чтобы все подготовить, поэтому шелест листвы, жужжание насекомых, что пролетают мимо, и пение птиц складывались в колыбельную, которая практически моментально смазала сознание парня и усыпила.       По лицу Джисона ползали божьи коровки, когда Минхо его находит. Он дергает парня за плечи, выдергивая из непроглядной темноты, и что-то говорит, но из-за резкого пробуждения до него доходил только невнятный крик. Джисон прилагает большие усилия, чтобы сконцентрироваться на лице напротив, и замечает изломанные брови, сходящиеся к переносице, злость на дне зрачков с разъедающими пятнами страха.       — Что ты, мать твою, делаешь?! — ветряные мельницы в легких Минхо вращаются с бешеной скоростью, царапая нежную ткань и вызывая гипервентиляцию, отчего парень задерживает дыхание в попытках успокоиться. — Что это…? — он быстро хлопает ресницами, стараясь сдержать едкую влагу внутри глаз, а его крик по винтовой лестнице скатился до шепота.       Джисон окончательно приходит в себя, когда на бежевые брюки размеренно начали падать капли, как из их сломанного крана. Он сцепляет руки в замок на взъерошенной макушке и прижимает голову к своему плечу, успокаивающе выводе в волосах завитушки.       — Эй… — шепчет, касаясь губами кончика уха. — Ты чего?       — Что это такое, Джисон? — шмыгает носом и прижимается к парню теснее.       — Это прозвучит странно, но… — запинаясь на буквах-кочках, тараторит. — Мои похороны, точнее, прошлого Хан Джисона.       — Ты и есть прошлый Джисон. — Минхо отстраняется и косит лакричные пуговки на переносице парня напротив. — Хороня его, ты хоронишь себя. Прошлое надо принимать и отпускать, Джисон, а не закапывать его еще глубже. — прикусывает губу. — В могилах должны лежать мертвые, а ты живой, Хани.       — Ты обиделся? — он пальцами теребил подол фиолетовой футболки Минхо.       — Я всегда боялся, что ты уйдешь раньше меня.       — Боже, это… Я.… Прости меня. — Джисон подскакивает на ноги и протягивает руку парню. — Пошли в дом? — Минхо немного завис на раскрытой ладони, но через пару секунд берется за нее и встает.       Вход на кухню был украшен гирляндой из бархатной бумаги буквы, которой складывались во фразу: «С днем Рождения, Сони». На столе стояло множество маленьких мисочек с различными закусками, рисом и глубокая тарелка, над которой струился дымок, с праздничным супом из водорослей. Рядом были высокие стаканы с расписными солнцами и местами кривой бенто-торт, украшенный сочной клубникой. Минхо подходит к подоконнику и берет в руки голубой колпак с желтыми и розовыми искорками, который надевает на Джисона.       — С днем Рождения, чаги. — нежно целует парня в лоб.       — Сегодня… мой день Рождения? — недоуменно ищет ответ на свой вопрос в лице напротив, после чего кидает взгляд на календарь, от которого Минхо открывал каждый день по листку. — Дурак, я такой дурак, Минхо… Спасибо. — он утягивает парня в долгий поцелуй.       — Пошли уже есть, твой день рожденный суп скоро остынет, а на торт наползут муравьи. Джисон сел, скрестив ноги, на диван и начал вставлять в торт спиралевидные свечи, которые нашел рядом с ним, пока Минхо достал зажигалку из кармана.       — Готов? — подносит огонь к фитилям.       — Я уже придумал желание, поэтому если ты сейчас их не зажжешь, то я лопну от нетерпения. — улыбка Джисона обжигала сердце Минхо сильнее, чем огонь зажигалки кончики пальцев.       Парень забавно надул щеки и сосредоточенно уставился на горящие вершинки, а Минхо в этот момент взял в руки фотоаппарат и оставил день на пленке. Джисон смог задуть все свечи, кроме одной, что стояла ближе всех к Минхо, после чего его плечи осунулись, и он надулся сильнее, чем до этого.       — И что же ты такое загадал, раз так расстроился?       — Не скажу, иначе точно не сбудется. — под нос прошептал.       Минхо ныряет под стол, а после появляется с непонятной вещью, обернутой в праздничную бумагу с елочками.       — Я здесь нашел только рождественскую. — он протягивает подарок Джисону. — Открой.       Под смятой руками бумагой оказывается фотоальбом со снимками, на которых запечатлено их лето. На одной из них Джисон разноцветным пятном погнался за проворной ящерицей, на другой его пальцы размазывают по щекам Минхо черничное варенье. Под каждой фотографией аккуратным почерком выведена дата, а рядом милые подписи с корявыми рисунками. На последней странице в самодельном кармашке лежал плоский гладкий камень цвета яркого летнего неба, который Джисон начал внимательно рассматривать.       — Дедушка в детстве тоже дарил мне подобный камень. — Минхо следил за тем, как длинные пальцы вертели в руках подарок. — Это каменное письмо, использовалось в Японии до появления письменности. Когда ты хотел рассказать о своих чувствах, то посылал человеку камушек. — губы парня трогает полупрозрачная улыбка. — По его весу, форме и цвету люди понимали, что им хотели сказать. Гладкий означает то, что я счастлив с… — Джисон перебивает Минхо, накидывая на него сетку из поцелуев.       — Мне не хватит и тонны камней, чтобы рассказать тебе о том, что ты значишь для меня, Минхо.