Meow-Meow-What?!

Никто ему не верит. Даже простодушная Паймон. Даже Итэр. Особенно Итэр. — Ты можешь выразить свое возмущение, — соглашается Альбедо, и Итэр шипит в ответ. Ясно. Значит, способность говорить он утратил. Впрочем, неудивительно, с такой-то деформацией гортани. Альбедо делает мысленные пометки, фиксируя его состояние. Это происходит машинально, мозг анализирует, выводит всё в систему, чтобы Альбедо мог записать каждое наблюдение, составить графики, найти закономерность. Ответы на самые насущные вопросы. Например: Как вся масса Итэра уместилась в четырехкилограммового кота? Или: Насколько поменялась структура его ДНК? Или: Получатся ли котята, если спарить его с кошкой? Все эти мысли — как фоновый шум, они возникают сами по себе, не сдерживаясь моралью или этикой. Об этом — о морали, нравственности и прочих несущественных вещах — он подумает позже. Итэр шипит на грани человеческого слуха. Звук рассекает воздух, как удар плетью, и Альбедо тянется ладонью к выгнутой спине, чтобы успокоить его, но Итэр отскакивает прочь. На тыльной стороне запястья расползаются пять красных глубоких полос. Альбедо понимающе кивает и убирает руку. Паймон мельтешит, причитает: «да что же это? Как же?». Альбедо думает. Все пошло не так, как он планировал. Вообще. Абсолютно. Однако «не так» — не синоним слову «провал». «Не так» всего лишь значит «иначе». — Он же не может таким вернуться в Мондштадт! И наша сумка! Наша мора! Мои закатники!.. Паймон чуть не плачет, и Альбедо обещает ей, что всё вернется в прежнее состояние. И мора, и закатники, и Итэр, конечно. Но никто не верит Альбедо.

***

Когда Альбедо говорит, что у него все под контролем, Итэр чувствует сомнение. Здоровое сомнение нормального человека, которому предлагают выпить странную жидкость в странной склянке. Боже, он ведь не идиот. Хотя, если подумать, то все же идиот. Поэтому чувствует сейчас, как шерсть на загривке встает дыбом, а когти вцепляются в линялый ковер, накинутый прямо на камни. Потому что идиот. Абсолютный беспросветный дебил. Внутри разгорается пожар, он жжет все сильнее и сильнее, пока Итэр не кажется себе сгустком ярости, горячей как лава, как останки Дурина, зашитые в ледяном нутре Драконьего Хребта. Так уже было. Когда он не смог защитить Венти. Когда наблюдал, как Властелин Камня отдает свое сердце. Когда Люмин взглянула на него в последний раз, растворяясь в мороке Бездны. Итэр ненавидит все это. И тупую тщетность собственных усилий, и бесконечный бег в никуда, и старания, не дающие ему ничего. Итэр один. Итэр устал. Он уже никому не верит. Разумеется, Альбедо обещает решить все за полчаса. Максимум — за день. Он говорит, что при самом плохом раскладе действие зелья не продлится дольше двух суток. Он берет у Итэра кровь, слюну и состригает клочок шерсти с хвоста, утверждая, что приготовит антидот еще раньше. Обещает награду за «моральный ущерб», за все то, что Итэр сейчас переживает. Просит фиксировать малейшие изменения, запоминать, записывать, если будет такая возможность. — Почувствуешь что-то странное — сразу ко мне. Он обращается к Паймон, когда говорит, но смотрит на Итэра. Итэру знаком этот взгляд. Сейчас он для Альбедо не больше, чем экспериментальный объект.

***

Альбедо доводит их до тропы, ведущей к телепорту. Дважды он пытается взять Итэра на руки. На третий Итэр прокусывает его пальцы до крови, и чувство лопнувшей на зубах кожи внезапно доставляет ему удовольствие. Альбедо не выглядит удивленным или сердитым. Альбедо осматривает укус и кивает самому себе. Он говорит, что они знают, где его найти. Итэр думает, что скорее покончит с собой, чем придет к нему еще хоть раз. Потом они возвращаются в Ли Юэ. Попадают под проливной дождь по дороге в Ваншу. Итэр засыпает под треск огня и раскатистый грохот грома. В своих снах он снова и снова, и снова возвращается домой.

***

— Говорю вам, господин, он где-то здесь! Клянусь, что видел демона прошлой ночью! Тень, черная как смоль, и глаза горят будто угли! Поверьте, достопочтимый Якса, я не лгу! Как бы я осмелился… — Тише. Не мешайте мне. Приглушенные голоса будят его. Итэр вжимается спиной в кирпичную кладку за печкой, чувствуя внезапный прилив страха. Впервые за годы, проведенные в Тейвате, он по-настоящему боится. Терпкий запах — перца, специй — проносится мимо. Теплый угол больше не ощущается безопасным, сжатое пространство начинает давить. — Я не чувствую темной ауры. Вздох. Здесь, совсем рядом, так близко, что, кажется, ощущаешь его всем телом. Шерсть вдоль спины встает дыбом. Где же Паймон?.. Итэр пятится, надеясь, что сумеет ускользнуть незамеченным, но, как назло, что-то задевает хвостом. Жалобный взвизг стекла слишком резкий, громкий, и Итэра пружинит вбок быстрее, чем он успевает подумать. Облако сажи и пыли ослепляет его, он мечется по кухне, ничего перед собой не видя, под перепуганные крики поваренка: — Вот он, вот он, господин Якса! Пожалуйста, пожалуйста, спасите!.. В нос ударяет запах парного молока, Итэр поскальзывается на полу и влетает под стол, сбив на ходу табуретку. — Защити нас, Властелин камня, это же!.. — Кот. Пауза. Сердце бьется так быстро, что Итэр ничего не различает за шпарящим пульсом. — Это не демон. Это кот. Обычно так говорят с умственно отсталыми и с маленькими детьми. С теми, кому приходится разъяснять одно и то же на разный лад. Да где же Паймон?! Пауза все тянется и тянется, и Итэр видит, как кто-то подходит ближе, ложится тенью на половичок. — Ах ты, мелкий негодник! Всю сметану попортил, чтоб тебя! Чья-то рука грубо хватает за загривок и дергает вверх: Итэр шипит, пытаясь вырваться или вцепиться в толстое запястье, но лишь впустую молотит когтями воздух. Его встряхивают снова и снова, до хруста в позвонках. — Ох, подожди у меня, вот выкину тебя в окно, будешь знать, как пугать добрых людей!.. — Отдайте его мне. Тряска моментально прекращается. — Но, господин, хозяйка такого не одобрит! На крысолова он не похож, вон какой тощий, еще и дикий, постояльцев же распугает! — Отдайте. Мне. Кота. — Да он же вас испачкает, давайте хоть в корыто окуну… Голос вдруг ойкает, и Итэра подхватывают другие, мягкие руки. Он прижимается к ним, лишь сейчас замечая, как сильно дрожит. Это уже не страх, это почти паника. Голова кружится, дыхания не хватает, а сердце вот-вот пробьет дыру в грудной клетке. Но теплая ладонь опускается на макушку, и пульс медленно ровняет свой ритм. Знакомый запах щекочет обоняние, и Итэр утыкается носом в твердое плечо. Сяо. Конечно, он уже догадался, ведь не существует другого Защитника Якса, но иррациональный страх затмил здравый рассудок — Итэр его не узнал. Сяо скользит пальцами по его спине, успокаивает, массирует все еще ноющее местечко между лопатками. — Больше не тревожьте меня по пустякам. — О, разумеется, я… Закончить он не успевает: Сяо и Итэр растворяются в воздухе.

***

— Уверен, за всем этим стоит какая-то увлекательная история, но не думаю, что хочу ее знать. Сяо говорит это, неся Итэра на руках. Дверь тихо скрипит, открывая полупустую комнату. Она выглядит и пахнет нежилой — стандартный гостиничный набор: стол, стул, кровать, низкий комод. Ни кресла, ни ночника, ни картин. В вазе стоят увядшие цветы, от белых лепестков тянет застоялой водой — Итэр чувствует ее запах даже на расстоянии. Еще он чувствует спокойствие. Словно где-то в мозгу отключили тумблер тревожности. Это необычно. Каждое ощущение кажется новым сейчас. Непохожим на те, что были в человеческом теле. Возможно, все и правда не так уж плохо. Возможно, стоит воспринимать это как новый опыт. Часть путешествия. Что-то, о чем он сможет рассказать сестре, когда они наконец встретятся. Итэр мяучит, прося опустить его на пол, но Сяо качает головой, прижимая крепче к себе. Недостаточно сильно, чтобы сделать больно, но достаточно для того, чтобы дать понять: на своих двоих — четырех — Итэр никуда не пойдет. Сяо говорит: — Тебе действительно нужно умыться. — Он добавляет: — И где твоя спутница? Хотел бы Итэр знать. Стоит об этом подумать, как Паймон возникает прямо перед ними с корзиной — настолько большой, что видно только тиару. — Паймон здесь! И Паймон, и лучшие яблочки Мондштата! Она опускает корзинку на стол и лишь тогда замечает Сяо. — Ой божечки! — Паймон забавно всплескивает руками, едва не роняя свои яблоки, и взлетает почти к потолку. — Простите, господин Адепт, пожалуйста, не злитесь! Сяо хмыкает, не обращая внимания на ее лепет. Затем относит Итэра в ванную комнату. Нагревает для него воду. Паймон никто ни о чем не спрашивает, но она все равно начинает объяснять. Она рассказывает обо всем: об испытаниях на Драконьем Хребте, о папе Джоэля, о сокровищах и снеговиках, рассказывает, то и дело сбиваясь с мысли, перескакивая с Альбедо на слаймовое желе и обратно. Участие Итэра в эксперименте Сяо никак не комментирует. Не говорит даже то, что можно ожидать в такой ситуации. Например, «Итэр, ты кретин». Или «Ваша затея изначально была идиотской». Сяо слушает молча: он набирает воду в деревянный таз, достает из шкафчика мыло и щетку, кладет все это на расстеленное полотенце. — А потом — пуф! — и Итэр стал котом! Как подумаю об этом, так сразу начинает болеть голова… — Ясно. — Итэр наблюдает, как Сяо стягивает перчатки, цепляя их зубами, а затем стукает указательным пальцем по краю таза, указывая на воду. Итэр вздыхает. Таз кажется ему пугающим, точнее, не столько таз, сколько вода. Она вызывает странные неприятные ассоциации, но Итэр перебарывает себя и запрыгивает, куда сказано. Он мужественно терпит, когда Сяо набирает в ковш воды, поливает его хребет и начинает втирать мыльную пену в покрытую сажей шерсть. Затем говорит: — На самом деле меня беспокоит другое. — Что? — Паймон настороженно замирает у полки с полотенцами. — Вы что-то чувствуете? Черную магию или что-то в этом роде? Но Альбедо ведь не мог… — Ты всегда принимаешь ванну с Итэром? — А?! Конечно же нет! — Даже из таза видно, как Паймон густо краснеет. Ее голос становится таким высоким, что бьет по ушам, и Итэр прижимает их к голове, одновременно поднимая лапы, чтобы Сяо было удобнее намыливать ему живот. — Но он кот, а не мальчик! Кот — это не считается! Да и шерсть такая длинная, что ничего не вид… — она затыкает рот ладонью, издает невнятный звук и испаряется. Ванная погружается в тишину, но теперь — для Итэра — неполную. Похоже, его слух обострился. Он слышит пение сверчков, скребущуюся под половицами мышь и щебет птицы. Еще он слышит, как Сяо дышит. Слышит, как бьется его сердце. Спокойно и размеренно. Этот звук — самый отчетливый — успокаивает Итэра тоже. Он расслабляется. Согревается в теплой воде. Сяо купает его бережно, и шерсть прочесывает так, что совсем не больно. Его прикосновения отзываются вспышками воспоминаний. Вспышка! Люмин накрывает ладонями его голову. — Ого, они так отросли! Вспышка! Она смеется, надевая на него венок из полевых цветов. — Давай заплетем их в косы? Вспышка, вспышка, вспышка! Легкий смех, прятки под дождем, скошенная трава под босыми ногами — все это бьет даже не под дых, а сильнее, глубже. Итэр вздрагивает, и Сяо замирает. — Больно? Он смахивает лапой пенный комок и мотает головой. Не-а. Не больно. Вовсе нет. Это не боль — то, как Итэр по ней скучает. Это хуже. Как потеря ног. Как сломанный позвоночник. Как что-то, что ты не в силах изменить. Гораздо, гораздо хуже, чем боль, но Итэр об этом не скажет, а Сяо не спросит. Их недосказанность растворится в молчании.

***

Воду приходится менять трижды, пока она не становится прозрачной. Итэр ждет разрешения, прежде чем выпрыгнуть и позволить себя вытереть. Сяо обхватывает его полотенцем и прижимает к себе, возможно, опасаясь, что он выскочит в спальню до того, как с шерсти перестанет капать. Но Итэр может быть послушен, когда следует. К тому же он слишком погружен в свои мысли. Все происходящее чересчур необычно. Боже, он уже и не вспомнит, когда в последний раз его кто-то купал. В детстве, должно быть? Сколько ему тогда было?.. Люмин бы сказала. Люмин обо всем всегда помнила. «Помнит», — проправляет себя Итэр, — «все еще помнит». Сяо действует аккуратно и тщательно: промакивает, распушивает, проводит мягкой щеткой, приглаживая шерсть вдоль спины. Все идет хорошо, пока он не задевает основание хвоста. Все тело будто простреливает разряд тока, и Итэр припадает к полу от неожиданности. — Здесь тоже нужно вытереть. Не думаю, что ты сможешь сделать это сам. Голос Сяо приглушен, Итэр не может его видеть из-за упавшего на морду полотенца, но это скорее хорошо, чем плохо. Даже в самых странных и откровенных своих мечтах он не мог вообразить, что Сяо будет касаться его в подобных местах. Это странно. Не то чтобы возбуждающе, но ужасно, ужасно неловко. Если бы в Итэра была встроена шкала неловкости, то нынешнее состояние пробило бы самый верхний ее предел. Разумеется, Сяо ничего не замечает. Для него это, должно быть, что-то, не заслуживающее внимания. Он скользит пальцами по животу Итэра, задевает соски — господи, их и правда четыре пары, — случайно проезжается по препуцию, и уши Итэра начинают гореть. Кровь приливает к тому, что когда-то было его лицом, и он все же протестующе мяучит, подпрыгивая от его рук. — Прости, — голос Сяо звучит неожиданно виновато, и он, извиняясь, тянется, чтобы погладить Итэра. Адепт Сяо гладит Итэра. Сяо. Гладит. Итэра. И улыбается. Улыбается. Состояние Итэра можно описать как шок. Потрясение. Удивление человека, чей мир только что перевернулся вверх тормашками. Разумеется, он давно догадался, что холодность и резкость — для Сяо всего лишь маска, правды в которой даже не половина. Это становится очевидным, стоит только узнать Сяо лучше. Итэру встречались такие люди. Перемолотые прошлым, сломанные, разбитые так, что не склеить. Схожие судьбы часто дают похожий итог, и за долгие годы путешествий он в этом лишь убедился. Итэр всегда знал, что Сяо намного больше, чем стоящая за ним сила, древность или печаль. Но предполагать и видеть подтверждение своей догадки вживую — вещи совершенно разные. — Так намного лучше. Теперь не простудишься. Итэр сбивается с мысли, когда Сяо проводит пальцами по его макушке, почесывая влажный лоб. А потом выпрямляется и расстегивает ремешки на своей одежде. Нет-нет-нет. Э-это уже слишком. Достаточно на сегодня неловкости. Итэр выскальзывает в спальню, залитую солнечным светом. Он все еще слышит шорох ткани, когда Сяо раздевается, и если бы коты все же могли краснеть… О, Итэр взял бы первый приз как самый краснеющий кот в мире. Он запрыгивает на подоконник и выглядывает на улицу, стараясь абстрагироваться от того, что происходит в ванной. Вроде бы получается. Люди снуют туда-сюда, посетители, гости; пахнет жареной рыбой и овощами. Самый обычный день, такой же, как и всегда. Отсутствие Итэра ни на что не повлияло. Селестия не обрушилась на землю. Небо не разразилось грозами и вихрями. Не произошло ровным счетом ничего. И это просто прекрасно. Он пытается вспомнить, когда в последний раз отдыхал. Когда предлагали помощь ему, а не ждали ее от него. В голову ничего не приходит, так что Итэр ложится на подоконник, наблюдая за играющими в салочки детьми. Возможно, ему не помешает передышка. Возможно, пауза — это то, в чем он по-настоящему нуждается.

***

На самом деле, Итэр ждет, что Сяо просто исчезнет. Испарится, не сказав ни слова, возможно — прямо из ванной и сразу — на поле боя. Честно говоря, он мало знает о рутине адептов. Все прочие, что встречались ему, не покидали собственных пределов, а те, что предпочли жить среди людей, на Сяо были совсем не похожи. Итэр знает о том, что жизнь Сяо — сплошь череда нескончаемых битв. Вереница бесконечных побед, покрытых кровью, покрытых болью, покрытых грязью его кармы. Ему сложно представить Сяо в обычной комнате, говорящего обыденные вещи. Это как несовместимые полюса — Сяо и повседневность. Итэр считал, что большую часть дня тот медитирует под ледяным водопадом где-нибудь в горах, а оставшуюся — тратит на то, чтобы убивать. Но нет. Итэр видит то, что видит. Обычного Сяо в обычной одежде — и не то чтобы Итэр считал, что тот вечно носит одно и то же, но столь очевидная мелочь все же удивляет его, — в обычной спальне простого постоялого двора. Итэр чувствует сладковатый аромат мыла и трав, когда Сяо подходит ближе. И когда уходит. И когда возвращается, держа в руках тарелки с кошачьей едой и водой. — Человеческая пища тебе сейчас не полезна. Может стать плохо от привычной еды. Он объясняет это, ставя все на стол, рядом с корзинкой, которую забыла Паймон. — Но есть тебе, думаю, будет привычней за столом, как всегда. — Сяо убирает за ухо прядь волос, и Итэр подвисает на длинных, темных когтях, скользнувших по белой коже. Ты хотел сказать, на столе. Сяо ждет, а Итэр не может прекратить пялиться на его пальцы. Почему он видит их только сейчас?.. Такие длинные, тонкие… Такие красивые. Он медлит, напрочь забыв о еде, но Сяо истолковывает его бездействие по-своему. Он склоняет голову, вздыхает и берет кусочек мяса. Пробует его. Слизывает остатки сока с края ладони. У Итэра отвисает челюсть. — Пресно, но неплохо. По-крайней мере, обычные коты еще не жаловались. Попробуй. Он наклоняет голову, и непослушная прядь опять соскальзывает вниз, падая ему на ключицы. Завораживает. Итэр не знает, что и думать. Собственные чувства кажутся ему гремучим хаосом, запутанные и пугающие настолько, что в висках начинает стучать. Он запрыгивает на стол, обещая себе разобраться со всем этим позже, и склоняется над миской, чувствуя себя настолько смущенным, насколько это вообще возможно. Абстрагируйся, давай же, ну. Не надо думать о пальцах Сяо. Или его руках. Или… Не. Думай. Пахнет хорошо. На вкус, наверное, тоже, но пристальный взгляд Сяо сбивает аппетит. И здесь нет Паймон, которая могла бы объяснить, почему смотреть на человека во время еды — не лучшая идея. Особенно когда этот человек прямо сейчас открывает для себя, что процесс жевания у котов и людей отличается. Но Сяо не замечает его затруднений. Он говорит: «Вот так, не нужно жадничать» и гладит его по спине, зарываясь ногтями в мягкий подшерсток. А потом Итэр начинает мурлыкать. Вибрация проносится дразнящей щекоткой от макушки до пят. Так естественно, так… привычно?.. Он отвлекается от еды, утыкается мордой в подставленную руку, слизывая с бледного запястья запах мясного соуса. Итэр продолжает урчать, когда Сяо гладит его, когда берет на руки и садится на кровать. Он смутно помнит, как засыпает на теплых коленях под размеренный стук его сердца. Как впервые за все время поисков забывает о сестре.

***

Итэр горит. Он просыпается среди ночи, потому что пылает. Его плечи, грудь, колени. Все тело превратилось в зажженный факел. — Итэр! Итэр, очнись! Очнись!.. Он открывает глаза, но вокруг лишь чернота и боль. Он слепнет. Он не может даже дышать. Паймон кричит, она на грани истерики, и ее голос — все равно что осколки стекла, вбитые в череп. Воздух пахнет ржавым железом, его вкус оседает на прокушенном языке, в глотке, на нёбе. Итер сглатывает его вместе с комком кисло-вязкой слюны. Нервы горят, кипит каждая клеточка тела. Восприятие реальности размывается. Это словно кошмарный сон, из которого никак не можешь вынырнуть. Он чувствует прохладные руки Паймон, но не может понять даже то, где она касается. Ее голос дрожит, он пробивается к Итэру смазанным эхом: «потерпи, потерпи, пожалуйста, потерпи», и, наверное, все действительно плохо, потому что последнее, что он слышит, прежде чем отключиться: «Я приведу Альбедо».

***

Когда он просыпается снова, боли нет. Темнота расползается в черно-белый пигмент, а затем смягчается: Итэр замечает край кровати, пол, потолок, комод — все знакомые, привычные вещи. Его взгляд беспорядочно мечется, не зная, за что зацепиться. Итэр привстает, опираясь о колени — боже, спасибо тебе, у него есть колени, — но едва не валится с кровати. Координация еще плоха, тело — будто каменная плита, но оно движется. Движется. Ох, кто бы мог подумать, что это так приятно — двигаться. Просто сжать ладони — как недостижимое счастье. Видеть свои ноги — свои человеческие ноги — как высшая форма блаженства. Итэр выпрямляет их, вытягивает ступни параллельно полу, шевелит пальцами ног — это что, когти? А, ладно — и чувствует себя великолепно. Он человек. Снова человек. По-настоящему человек, наконец-то. Итэр не сразу понимает, что кое-что все-таки изменилось. Кое-что стало не таким, как прежде. И мешает. Нечто мягкое и легкое задевает его пальцы, когда Итэр ложится на живот. Позвоночник покалывает, и Итэр готовится к худшему. Он готовится увидеть какую-нибудь отвратительную дрянь, но видит самый обычный кошачий хвост. «Бежевый», — уточняет внутренний голос. — «С персиковым отливом». Длинный, но не слишком широкий, ровно такой, какой надо, толщины, он нахально маячит перед глазами. Итэр ловит его за кончик, прижимая к матрасу. Хвост тут же возмущенно бьется под рукой, как что-то живое, отдельное от Итэра, и выворачивается, хлестнув его по бедру. Такой настоящий, что становится как-то жутковато. Итэр растерянно пялится на него, пока хвост пялится на Итэра. Ну, если так можно сказать. И ощущается он… Итэр никак не может подобрать слово… Странно? Хотя что за эти дни было нормальным? Да ничего. — Паймон? Он зовет ее, точнее, пытается, но с губ срывается лишь невнятный набор гласных. Если бы Паймон была здесь, она бы непременно появилась, чтобы узнать, кто издает эти ужасные звуки, но проходит минута, две, несколько — а Итэр все так же один. Отлично. Паймон нет. Голоса нет тоже. Итэр настороженно оглядывает себя в поисках других кошачьих атрибутов, проводит руками по спине, животу, члену — просто потому что мало ли, — но нет, его тело в основном человеческое. За исключением хвоста, и, ну, ушей? Они стоят торчком на его макушке и нервно дрожат, пока Итэр думает. Их отражение он ловит в низко висящем зеркале, но почему-то воспринимает спокойнее, чем хвост. Странностью больше, странностью меньше. Возможно, его лимит шока на сегодня исчерпан. Или все действительно выглядит не так уж плохо. Зверолюди стали для него чем-то привычным, почти родным, да и Люмин любила кошек — все их вариации во всех мирах, — так что даже если он останется таким навсегда, это едва ли станет проблемой. Вот с кошачьим телом — да. Тут могли бы возникнуть сложности. С туалетом, едой, купанием… Особенно купанием. Стройный ход вполне безобидных мыслей почему-то ломается, они сбиваются в кучу и отбрасывают его во вчерашний день: к теплой воде и Сяо. А стоит подумать о Сяо, как низ живота начинает тянуть и рот становится совершенно сухим. Нахлынувшее возбуждение ошеломляет самого Итэра. Не то чтобы он не думал о Сяо в таком ключе. Думал. Чаще, чем стоило бы. И гораздо чаще, чем можно списать на невинную случайность, но. Это всегда казалось ему неправильным. В конце концов, Сяо — адепт. Существо высшего порядка, недостижимый, как, ну, Луна, например. Или звезды. И представлять его или думать о нем, делая… не самые приличные вещи, было как минимум стыдно. Боже, если бы Сяо только знал, о чем думал — и думает — Итэр, то стал бы держаться от людей еще дальше. И Итэр бы понял. Честно. Он точно не тот, кто стал бы осуждать. Но руки Сяо были такими ласковыми, двигались так нежно и пахли так сладко, что подобные мысли тоже вполне естественны. Разве нет? Господи, ну о чем, о чем он только думает? Итэр мучительно стонет, ненавидя себя за навязчивые желания. Он знает, что нужно встать, взять себя в руки и идти на Хребет. К Альбедо. За помощью, которая ему необходима. Нет смысла отрицать очевидное. Так будет правильно. Но правда в том, что Итэр не хочет покидать эту кровать. Он не хочет возвращаться к Альбедо, не хочет быть подопытной мышью, не хочет ощущать на себе побочный эффект собственной глупости. Хватит с него. Он падает назад, зарывается носом в подушку. Если прикрыть глаза, то может показаться, что Сяо сидит совсем рядом. Тонкий, чуть сладковатый аромат миндаля кружит голову. Итэр трется о подушку лицом, вонзает в нее когти, лижет вдоль шва, испытывая странное, животное удовольствие от того, как его запах мешается с запахом Сяо. Все это он делает без участия мозга. Мозг Итэра в происходящем в принципе не участвует. И, наверное, это хорошо, потому что справиться с собой Итэр уже не может. Его чувства взвинчены до предела, их слишком много, и все — такие сильные, что не удержать. Итэра лихорадит. Все видится ему размытым сейчас, мысли путаются. Он может думать только о запахах. Их запахах. Смешавшихся так, как бывает только у пар. Он представляет под собой живот Сяо, когда вжимается лбом в горячую влажную наволочку, стонет от удовольствия и тут же зажимает себе рот. Жмурится. Чувствует, как в паху тяжелеет. Эти ощущения, они… будто и не его. Слишком яркие, слишком сильные, будто принадлежат кому-то другому. Животному. Он впивается когтями в собственные руки, до крови, но боль не отрезвляет. Ничто не помогает ему. Воображение, не сдерживаемое логикой, не сдерживаемое человеческими «-льзя» и «нельзя», рушит самоконтроль на корню. Итэр не может не думать о том, что это мог бы быть Сяо. Это Сяо мог бы зажимать его рот, это Сяо просил бы его не кричать, потому что люди под ними не должны слышать стоны Итэра. Стоны Итэра — они только для Сяо. Итэр задыхается. Итэр сходит с ума окончательно. Он представляет, что это пальцы Сяо толкаются в рот, раздвигают ему губы, ложатся на влажный язык. Это пальцы Сяо он послушно обхватывает ртом, вылизывает, толкается между ними языком, смачивая в вязкой слюне. Это их он сосет, принимая так глубоко, из-за них он дрожит от желания большего. Это его голос он слышит — тихий, ровный, направляющий. — Да, вот так, осторожно. Не задень клыками. Итэр жмурится. Разводит для него длинные ноги, поднимает бедра, чтобы было удобней. Смазки так много, что простыни под ними намокли; Итэр толкается вперед, проезжась по ним членом, чувствуя налитой головкой каждую складку ткани. Он толкается в этот невероятный запах снова и еще, представляя, как Сяо наклоняется, как перекидывает его волосы через плечо, чтобы укусить за нежный загривок, и держит так крепко, что по коже расползаются синяки. Итэр представляет горячий шепот между поцелуями, представляет, как Сяо говорит, какой Итэр красивый, какой потрясающий, как хорошо будет оказаться внутри него, и дрочит ему, медленно, с оттягом, пережимая член у основания, чтобы Итэр не кончил слишком быстро. Отмечает Итэра как что-то, принадлежащее только ему, каждым прикосновением, каждым поцелуем, каждым словом. Итэр касается ягодиц, гладит себя, прежде чем толкнуться внутрь — несколькими пальцами сразу. Волна удовольствия прокатывается вдоль позвоночника, такая сильная, настолько яркая, что приходится закусить край наволочки, чтобы не заорать. Перед глазами все плывет, но Итэр двигается резче, насаживается на пальцы почти до костяшек. Член Сяо должен быть больше, толще его пальцев, и с губ Итэра срывается полузадушенный всхлип, когда он воображает, как этот великолепный член раздвинет его изнутри, наполнит собой без остатка, так хорошо и так глубоко. Мышцы туго сжимаются, обхватывают его на каждом толчке — внутри него жарко и влажно, и Итэр ускоряет темп, проникая все глубже и глубже, сводя мелко дрожащие бедра. Он ласкает себя, касается живота, размазывая по нему густые, вязкие капли, и едва вдыхает раскаленный добела воздух. Он думает о Сяо, чувствует Сяо, вдыхает его запах, замирая на самой грани. Поэтому не слышит, как дверь открывается. Поэтому не видит полосы яркого света и не замечает, как Сяо — настоящий Сяо — входит в комнату. — Итэр?.. Посторонний звук заставляет встрепенуться, но Итэр так близок к черте, что фантазии и реальность мешаются в одно. Все, что сейчас крутится в его мыслях, это: «Сяо, Сяо зовет его по имени!» и он кончает от звука этого голоса, бурно, громко, выгнувшись до ломоты. — Итэр. Прохладная ладонь касается покрытой испариной спины, и Итэр приподнимается, подается ей навстречу, потираясь о тонкие пальцы щекой. Он все. Он совсем. Он ничегошеньки не соображает, когда становится на четвереньки, высоко поднимает хвост и поворачивается к Сяо задом. — Тебе нужно лекарство. Не нужно ему лекарство. Ему нужен Сяо. Только Сяо. Сладко-пахнущий-Сяо-с-его-потрясающими-руками. И голосом. Боже, этот голос способен творить с Итэром просто невероятные вещи. — У тебя гон. Ты не в порядке. О, конечно, он не в порядке. Потому что внутри него пусто. Но Сяо шагает назад, отстраняется от него, уходит, и Итэр жалобно мяучит, прыгая следом. Он хочет сказать «постой», «не уходи», и «пожалуйста останься», но голос срывается. Сердце Сяо бьется быстрее, Итэр слышит это, Итэр чувствует запах возбуждения — не только своего, — наполнивший комнату, так почему?.. Итэра ведь ломает. Ему недостаточно пальцев, ему нужно больше, гораздо-гораздо больше. Но Сяо пятится, отступая к двери, и сквозь одуряющий запах возбуждения пробивается горьковатая нотка отчаяния. Итэру это непонятно. Он хочет Сяо. Сяо хочет его. Все ведь так просто. Он прижимается к теплым коленям, утыкается лицом в пах и ведет языком прямо по ткани, усыпая чередой быстрых поцелуев, прежде чем обхватить вздыбившуюся ширинку губами. Сяо издает хриплый не то рык, не то стон, и Итэр чувствует, как его член дергается в ответ. Это приводит в восторг. Густой, терпкий запах смазки, ладонь, легшая на затылок, и то, как Сяо хватает его за волосы, оттягивая назад. Итэр смотрит на него снизу вверх поплывшим от возбуждения взглядом и думает, что не видел в жизни ничего красивее, чем распахнутые, сияющие золотом глаза, чем лицо, кажущееся белым в дымчатом полумраке. — Итэр, нет. Итэр, нельзя. Голос Сяо звучит как музыка. Как лучшая мелодия в мире. Он стимулирует все чувствительные точки, проникает под кожу, возбуждает аппетит. Колени разъезжаются сами собой: Итэр хочет лечь на спину, чтобы ощутить на себе его вес. Он хочет, чтобы Сяо прижал его к полу, чтобы взял быстро, грубо, прямо на досках. Безудержное влечение воспламеняет все вокруг: Итэр по-настоящему горит, его возбуждение такое сильное, что причиняет боль. Сяо пытается сдвинуться, но тело его подводит: Итэр слышит стук сердца, слишком громкий, слишком быстрый, чтобы поверить холодному выражению глаз. Пальцы Сяо задевают кошачьи уши — чрезмерно чувствительные сейчас, — и Итэр воспринимает это как знак. Как разрешение. «Ну же, давай, попробуй». Он тянется к рельефному животу, целует его, скользя губами вверх, к вздымающейся груди. — Нельзя. Сяо дергает его за волосы и говорит, зло чеканя каждый слог, но все его усилия идут впустую. Итэр слышит в сердцебиении правду, чувствует ответное желание, знает, что Сяо хочет покрыть его не меньше, чем Итэр — принять его в себя. Между ягодиц влажно, скользко; Итэр сводит ноги, трется бедрами друг о друга, постанывая от удовольствия. Ему хорошо. Ему почти идеально, и взгляд у него, должно быть, совсем щенячий, потому что Сяо рычит: «Да в бездну все это!» и дергает его вверх, заставляя встать, а спустя секунду Итэр сидит на комоде, цветы рассыпаны по полу, и туфли Сяо сминают лепестки. Они вжимаются друг в друга, целуются оголтело, жадно, сталкиваясь зубами. Сяо вылизывает его рот, заставляет приоткрыть губы шире и целует снова и снова, и снова. Его близость действует как наркотик, у Итэра окончательно сносит крышу. Он откидывается назад, бьется макушкой о деревянные панели и стонет, не сдерживая голос. Каждый поцелуй обжигает, оседает на коже раскаленным клеймом. Итэр обожает каждый из них, он открывает беззащитное горло, царапает Сяо спину, разрывая рубашку в лоскуты. Это настоящее безумие. Итэр не помнит, чтобы когда-то кого-то так сильно хотел. Ни в ком и никогда он не нуждался так, чтобы до потери пульса, сбитого дыхания и дрожи в коленях. Он смутно слышит треск, с которым ломаются застежки, когда Сяо дергает его к себе и входит в него одним размашистым сильным толчком. Голос Итэра срывается на крик. Он чувствует, как Сяо наполняет его изнутри, ощущает каждый дюйм его члена, от широкой головки до самого основания. И то, как тяжелеет его живот, как он растянут до предела, — по-настоящему восхитительно. Итэр дрожит, тихо подвывая, когда Сяо начинает двигаться. С каждым толчком он проникает так невыносимо глубоко, делает так хорошо, что Итэр теряет остатки разума. Он скулит, уткнувшись лицом в изгиб горячего плеча, кусает, целует, слизывает горячие капли крови там, где клыки протыкают кожу. Сяо шепчет ему что-то тихое, что-то безумно возбуждающее; он ласкает Итэра, скользит ладонями по его спине, пропускает сквозь кольцо рук его хвост и мягко нажимает на самую чувствительную точку копчика. По нервам бьет разрядом тока, он пронизывает каждую клетку, так невыносимо чудесно, так правильно. Итэр издает высокий, нетерпеливый мяв и толкает Сяо пятками, заставляя ускориться. Они переплетаются настолько тесно, что уже не разобрать, кто кого целует, кто кого ласкает. Кажется, он чувствует руки Сяо везде, кажется, что Сяо проникает в него всюду, в рот, легкие, прямо под кожу. Итэр влюблен в него до беспамятства. Весь его мир умещается сейчас в одном человеке. Весь мир целует Итэра, ласкает Итэра, любит Итэра. И Итэр выгибается в ответ, льнет ближе, держит его крепко, до кровавых полос. Он всхлипывает и зовет Сяо по имени, когда удовольствие распирает его, почти срываясь в оргазм. Его толчки больше напоминают рывки, когда Сяо зарывается пальцами в его волосы, когда впивается ртом в его рот и кончает с глухим, низким стоном. Итэр сжимается, чувствуя, как густая, горячая сперма выплескивается прямо внутрь, и спускает следом, стоит Сяо сжать основание хвоста. Его накрывает с головой, так ярко, что темнеет в глазах и пальцы поджимаются. Кажется, он вот-вот рухнет в обморок, но Сяо подхватывает его, не позволяя упасть на осколки. Он относит Итэра на кровать, укладывает его на покрывало. Итэр благодарно урчит в ответ, когда Сяо целует его висок, когда проводит рукой по распущенным волосам, разбирая спутанные пряди. Итэр думает, что вот теперь точно все. Что этого ему хватит надолго, возможно, даже на всю оставшуюся жизнь. Сейчас он уснет, сладко, крепко, а утром все станет, как прежде. Да, Итэр в этом уверен. Но не проходит и пяти минут, как жар возвращается. Итэр подчиняется ему, он приподнимается на локтях, нависая над Сяо, заглядывает в его лицо — такое красивое, господи, до чего же красивое — и опускается к груди, слизывая с нее капли собственного семени. Он лижет усердно, тщательно, щурясь от удовольствия, когда ладонь Сяо ложится на затылок, гладит его, задевая подушечками пальцев мягкую шерсть. — Кто бы мог подумать, что ты такой ненасытный? Его голос звучит слишком хрипло. Отдается низкой вибрацией во всем теле. Итэр улыбается в ответ.

***

Они занимаются любовью снова и снова, и снова — до самого утра. А утром… Утром приходит Альбедо.

***

Итэр просыпается, когда в дверь начинают стучать. Раз, два, три — пауза — раз, два, три. Стук, скрип, удар, удар, удар. Каждый звук ужасен, каждый — разбивает Итэра на части. Он пытается слабо застонать, но затыкается, толком не начав. Собственный голос так же ужасен, как все остальное, и причиняет почти столько же боли. — Итэр? До него доносится смутно знакомый запах, и он заставляет себя приподняться, чтобы взглянуть, кто пришел, но Сяо накрывает его собой быстрее, чем Итэр успевает сделать хотя бы половину задуманного. Спустя секунду дверь открывается. Тишина вдруг становится густой и тяжелой. Итэр вздыхает, откидываясь назад. Думает, кого могло принести в такую рань. Доходить до него начинает не сразу. Какое-то время он слушает, как кто-то вкрадчивым голосом говорит, что должен его увидеть. Говорит что-то про лекарство, побочные эффекты и странности, что-то о боли и головокружении. Все слова сливаются для Итэра в сплошную какофонию, вызывают желание накрыть лицо подушкой. Ну, или не все. — Он в порядке?! С ним все хорошо?! Ему было так плохо прошлой ночью! Паймон здесь?.. Паймон… Итэр растерянно моргает. Память возвращается к нему калейдоскопом картинок и образов, запахов и звуков. Особенно звуков. Кровь приливает к лицу так стремительно, что Итэр вот-вот вспыхнет. Но, если честно, этот вариант кажется сейчас неплохим. Итэр был бы не против сгореть прямо сейчас. Боже, он согласится на что угодно, лишь бы быть дальше, дальше, как можно дальше от постоялого двора в целом и этой комнаты — в частности. Он пялится на предплечье Сяо, усеянное следами укусов, на покрытую засосами шею, на расцарапанную грудь. О, Итэр правда был бы не прочь испариться прямо сейчас. Перенестись в другой мир, бездну, боже, да хоть на дно океана. Ему нужно что-то сказать. Нужно утешить Паймон, нужно встать и все объяснить, нужно… В его голове крутится миллиард мыслей о том, что именно ему «нужно», но Сяо действует быстрей. Спокойней. Уверенней. Он говорит, что путешественник отдыхает. Говорит, что ночь была тяжелой для него. Он понимает, они проделали долгий путь, и предлагает им отдохнуть в маленьком ресторанчике парой этажей ниже. Итэр проснется с минуты на минуту и спустится к ним, тогда они смогут все обсудить. Когда Паймон начинает возражать, Сяо добавляет, что они могут выбрать любое блюдо совершенно бесплатно. И это действует. По крайней мере, на нее. Итэр чувствует себя просто отвратительно. Когда Паймон спрашивает, все ли с ним в порядке. Когда Паймон говорит, что очень переживала. Когда благодарит Сяо за то, что он присмотрел за Итэром. Итэр уверен, что половина слов Сяо сказана исключительно для нее. Едва ли Альбедо не понял, что происходило в этой комнате пару часов назад. И едва ли Альбедо нужно хоть одно из его оправданий. Он говорит, что давно мечтал попробовать местные блюда. Паймон обещает быть лучшим гастрономическим гидом. Отвратительно. Затем они уходят. Итэр слышит шаги и как тихо хлопает дверь, и как Сяо выдыхает. Итэр хочет умереть от сердечного приступа. Хочет, чтобы прямо сейчас на него обрушилась крыша, или чтобы на Ли Юэ напал очередной безумный архонт. Что угодно. Дайте ему что угодно, чтобы избежать самого ужасного разговора в его жизни. Ну пожалуйста. Неужели он просит так много? Итэр чувствует, как Сяо склоняется над ним, и прячет лицо за ладонями, не в силах встретиться с ним взглядом сейчас. Боже. Он вообще не сможет смотреть ему в глаза. Ни теперь, ни когда-либо еще. — Итэр? Голос Сяо выражает удивление, и Итэр осязает его дыхание на кончиках пальцев. Он сжимает их крепче, дергает ногой, откидывая в сторону лениво обмякший хвост, и пытается выползти из-под Сяо, но тот не позволяет. — Взгляни на меня. — Нет. О. Ну, по крайней мере, к нему вернулась способность говорить. Это можно считать успехом в его абсолютном и беспросветном провале. Взгляд Сяо обжигает его сквозь руки. — Итэр. — Нет. Сяо касается его запястий, пытается отнять ладони от лица, но Итэр лишь стискивает их сильнее. Отчаянье и вина сжирают его целиком, не жуя. Он ужасен. Так ужасен. Он омерзителен. Сяо целует его костяшки и вдавливает в матрас. — Я не уйду, пока ты не поговоришь со мной. Что не так? «Всё не так!» — хочется заорать Итэру. Заорать, а потом врезать себе. А потом еще. И еще пару раз для профилактики. Он хрипло стонет, пытаясь вдохнуть под его весом, но Сяо держит крепко. Его сердце так близко, что каждый удар будто раздается в груди Итэра. Сяо снова зовет его по имени, касается губами предплечий, целует сбитые локти, слизывая запекшуюся кровь с мелких ранок. Но, что хуже всего, тело Итэра реагирует на его прикосновения весьма бурно и совершенно недвусмысленно. Он снова стонет и раздвигает пальцы, чувствуя себя еще хуже. Сяо смотрит на него, склонив голову набок. Его взгляд пронзает Итэра насквозь, и он хочет хоть что-то сказать, но язык будто прилип к гортани. Он не может выдавить из себя ни звука. И то, как Сяо смотрит на него, эта мягкость и его тепло буквально парализуют. Он говорит то, что уже давно вертелось на языке, выпаливает свои извинения, и лицо Сяо меняется прежде, чем он успевает закончить фразу. Это занимает секунду: раз — и будто маску надвинули. Он отстраняется, и Итэр тут же садится, натягивая покрывало до подбородка. — Не нужно. Голос Сяо звучит глухо, неправильно, и Итэр чувствует, что сказал что-то совершенно не то, но не может понять, где именно ошибся. Возможно, его слова звучали недостаточно искренне? Он делает глубокий вдох и пробует снова: — Я правда виноват и… — он запинается от волнения, — искренне сожалею. Мне не следовало позволять себе и делать… все это. — Я принимаю твои извинения. А теперь собирайся и уходи. Запах разочарования бьет больно и сильно. Итэра словно обдает ледяным ветром, настолько холодным, что еще чуть-чуть — и можно говорить об обморожении. Сяо встает, и край одеяла соскальзывает с его плеч, открывая Итэру расцарапанную в кровь спину. — М-мне так жаль, — он говорит, заикаясь от стыда, пока Сяо идет в ванную, никак не реагируя на его слова. — Я не должен был тебя вынуждать… Вот так… Это… Омерзительно. — Вынуждать? — Сяо замирает у порога, не дойдя до двери каких-то пару шагов. Итэр вскидывает голову, и это… требует усилий — смотреть Сяо только в глаза, не сползая ниже. — Я ведь, — говорит он, — тебе даже не нравлюсь. — Нравишься. Итэр открывает рот. Итэр его закрывает. Дергает кошачьим ушком, не уверенный, что ему не послышалось. — Я — что? — Нравишься, — легко, словно самую обыденную на свете вещь, повторяет Сяо, — ты мне нравишься. Итэра будто кувалдой по голове бьют. Трижды. И, похоже, Сяо ожидал совершенно иную реакцию. Он хмурится. Говорит: — Брачные ритуалы людей слишком сложные. — Брачные — что? — Ритуалы. Обряд ухаживаний. У вас они слишком запутанны. — Он касается нахмуренного лба, и это выглядит для Итэра как боль. — Я приносил тебе цветы и еду, но не получил ответ, — Сяо умолкает, должно быть, размышляя, стоит ли продолжать. В конце концов, после паузы, длившейся целую вечность, он добавляет: — Вчера я решил, что ты принял меня. Но ошибся. Мне стоило вызвать лекаря. — П-подожди, я не понимаю, о чем… — Гон начинается лишь с тем, к кому ты испытываешь привязанность, — Сяо пожимает плечами. — Это сбило меня с толку. Но цветы?.. Еда?.. Итэра внезапно осеняет. Значит, букеты цинсинь рядом с его подушкой и взявшаяся из ниоткуда земляника, которую Паймон лопала каждое утро, были?.. Он стонет, накрывая ладонью лицо. Это были дары, боже. И каким образом он должен был догадаться, что это от Сяо? — Ты-мне-тоже-нравишься, — Итэр выпаливает это скороговоркой, не отрывая взгляд от своих пальцев. Он жмурится, чувствуя себя идиотом больше обычного. Даже сквозь весь ночной бред он отчетливо помнит ощущение пары, половины, делающей его цельность еще более цельной. Но то, что он нравится Сяо, все еще кажется ему невозможным. Может, у него слуховые галлюцинации? Может, кошачьи уши начали сбоить и ему почудилось? Ладно. Он сможет подумать об этом позже. Ему ведь действительно пора. Нельзя заставлять Паймон волноваться еще больше. Итэр медленно сползает с кровати, морщится от прострелившей поясницу боли и оглядывается в поисках одежды. С облегчением находит ее на полу, у изголовья кровати. И шарфик, который подарила Люмин, и мешочек моры, и свой клинок. — Слава богу, — бормочет он, опускаясь на колени. Все вещи в порядке и даже в относительной чистоте. Это наконец отвлекает его. Он настолько поглощен своей находкой, что не слышит шагов Сяо, и понимает, что он рядом, лишь тогда, когда тот прижимается лбом к его затылку. — Вы, люди, такие странные. Пока поймешь, чего хотите, — голову сломаешь. Итэр замирает, практически не дыша. Он ничего не говорит, и Сяо устало выдыхает. — Это существо — то, что пришло за тобой, — не человек. — Я знаю. Близость Сяо действует оглушающе. Она пугает, возбуждает, стыдит, и все — одновременно. Честно говоря, Итэр понятия не имеет, как нужно реагировать. То, чего ему хочется, противоречит тому, что он считает правильным. Ни одни его отношения не начинались с секса, и он чувствует себя слишком потерянным для того, чтобы дать ответ прямо сейчас. Сяо легко касается ладонью его хвоста. Обводит по кругу, приглаживая шерсть, и касается губами кошачьих ушек. Говорит: — Будь осторожен. Зови, если почувствуешь опасность. Его тепло исчезает, и Итэр давит в себе порыв потянуться следом за ним. — Раз тебе нужно время, я дам его. Сколько угодно. Когда он находит в себе силы обернуться, спальня уже пуста. Сяо оставляет его наедине с собственными мыслями.

***

Итэр приводит себя в порядок — насколько это возможно в его случае — и спускается вниз, стараясь не попадаться никому на глаза. Альбедо встречает его спокойно. Их разговор — сухая лаконичность. Он спрашивает, Итэр отвечает. Больше похоже на стандартный медицинский опрос, чем на обычный диалог. Нет ли температуры? Нет ли странных болей? Не чувствует ли он желания поохотиться на птиц или забраться вон на ту сосну? Почти на все вопросы Итэр отвечает отрицательно. Нет никакой температуры. Боли нет тоже. И, конечно, никаких странных желаний. Альбедо не верит ему — в этом нет сомнений. Его взгляд — смесь любопытства и чего-то отточенного, холодного, как хирургический скальпель. Итэр уверен, что если бы не Паймон, вопросов было бы больше. Альбедо пахнет интересом. Ему хочется спросить о прошедшей ночи, о гоне, об Адепте, Итэр это чует, но вместо всего, что хочется, он говорит: — Могу я коснуться? Он протягивает ладонь к голове Итэра, вопросительно склоняет голову, и Итэр, чуть подумав, кивает. Скидывает капюшон, позволяет Альбедо потрогать кошачьи ушки. Альбедо действует аккуратно, ощупывает их, задевая пряди волос, но Итэр все равно морщится. — Слишком чувствительны, да? Альбедо как-то странно улыбается. Затем убирает руку. Итэр с легкой паникой ждет, что Альбедо попросит дать в руки хвост, но нет. — Если мешают, могу провести ампутацию. — Эй! — Паймон возмущенно подлетает вверх. — Никакой ампутации! Это даже звучит ужасно! К тому же они Итэру совершенно не мешают, правда же? — Она поворачивается к нему и повторяет уже не так уверенно: — Правда?.. Итэр кивает, все еще чувствуя вину за то, что заставил ее так беспокоиться. — Правда. Паймон хихикает, но вдруг удивленно округляет глаза. — Божечки, Итэр, что с твоим животиком?! Итэр медленно опускает взгляд на сползший плащ, на следы и метки, оставленные Сяо, и мгновенно запахивает его назад. Возможно, ему все-таки стоит задуматься о смене одежды. Хотя бы на некоторое время. Он сглатывает, судорожно пытаясь придумать хоть какой-то ответ, но Альбедо говорит: — Должно быть, подрался. Коты иногда бывают агрессивны, верно? — Верно. Итэр думает, что его понимающая усмешка навсегда останется в памяти.

***

— Эй, Итэр, посмотри! Лесная фея принесла нам еще землянички! Паймон кружится так быстро, что он едва успевает схватить самую крупную, сочную ягоду. Паймон тут же надувает щеки, и Итэр фыркает, глядя на ее обиженное лицо. Он говорит: «Эта — для меня», прежде чем отправить землянику в рот. Цветы цинсинь он прячет в походной сумке, когда Паймон отлетает, чтобы набрать в ручье воды. Он целует лепестки, вдыхая сладковатый аромат. «Надеюсь, сойдет за ответ».