Реки и мосты

      Подсвеченное городскими огнями утро бледнело за окнами, как молочный обрат. Шторм, бушевавший ночью, стих. Он вытряхнул из помоек мусор, раскидал его по улицам на радость чайкам. Те, как торговки на базаре, нахваливали друг перед дружкой лучшие куски: жирная коробка из под куриных крылышек, банановая кожура, яблочный огрызок, половинка голубя. Было, что обсудить. Человеку приезжему их веселый галдеж мог напомнить рижское взморье.       Через открытое окно вместе с морозной свежестью кухня наполнялась приглушенными утренними звуками: вялой руганью собачников, отгоняющих питомцев от мусора, лаем собак, треньканьем автомобильных сигнализаций.       Дядя Коля возился с завтраком, стараясь особо не греметь, не хотел будить Петьку раньше времени. Парнишка спал на животе, как-то болезненно скрючившись — видно конфликт с отцом давал о себе знать. Смотреть на него, спящего, было больно. Телефон загудел — Петькин отец звонил уже в третий раз.       — Да, Иван Петрович. Доброе. — Он хотел выйти из кухни, но Петька все равно заворочался, сел на постели. — Нет, не спит. Я понимаю. Попробую.       — Петь, отец твой звонит. Поговоришь?       Петька замотал головой:       — Не надо, дядя Коля, я не буду! — он даже натянул повыше одеяло, словно защищаясь от телефона в протянутой руке.       — Не хочет. Что передать? С мамой? Сейчас спрошу.       В этот раз Петька на телефон взглянул с сомнением, поколебался немного, но трубку взял — осторожно, будто она была горячая:       — Да, мам.       Дядя Коля собрался потихоньку выйти из кухни, чтобы не мешать разговору, решил пойти Лёньку будить, но не успел. Петька вдруг всхлипнул так отчаянно, что у того сердце замерло. Он обернулся: мальчишка, прижимая смартфон к уху, промакивал одеялом мокрое лицо.       — Я знаю, мам. Я понимаю. И ты меня тоже! — от слез он чуть не задыхался.       Лёнькиного папу как ветром сдуло.       

***

      От завтрака Петька отказался, как ни упрашивали, сказал, что поедет домой — отец ждет внизу. Тот, оказывается, приехал за ним еще вчера и всю ночь просидел в машине у парадной. Лёнька с папой пошли Петьку провожать.       Черный паркетник, матовый с боков от разводов зимней грязи, с заляпанными фарами, казался таким же уставшим и невыспавшимся, как и его хозяин. У Ивана Петровича, стоявшего возле машины, были красные глаза и совершенно снулый вид.       Петька при виде отца напрягся. Лёнька с папой переглянулись, и дядя Коля осторожно положил руку Петьке на плечо:       — Если что, даже не раздумывай, сразу к нам!       — Спасибо, дядь Коль, думаю не понадобится! — Петька пожал ему руку, потом пожал руку Лёньке, еще раз поблагодарил за гостеприимство.       На отца он не смотрел, старательно отводил глаза. Тот глядел так жалостливо, будто это его побили, а не он. Петька обошел его по широкой дуге, и залез на заднее сиденье. Иван Петрович посмотрел, как сын сел в машину, потер лоб, подошел к Соколовым. С Ленькиным папой поздоровался за руку, протянул руку Леньке, но тот её пожать отказался. Иван Петрович понимающе кивнул:       — Спасибо вам.       — Ничего. Все в порядке.       Ленька взглянул на отца удивленно, но тот молча обнял его за плечи. Оба подождали, пока машина, похрустывая подмороженной грязью, не скрылась из виду, и пошли домой.       — Зачем ты сказал, что все в порядке? Нифига ведь не в порядке! — спросил Ленька.       — Чтобы поддержать.       — А чего его поддерживать? Ему, что ли, больно!       — Больно, Лёнь. Ему тоже очень больно.       

***

      Автомобильные кресла кажутся удобными, только если вас накануне не пороли ремнем. Петька пытался устроиться поудобнее, но получалось плохо. В итоге он сел боком, подогнув под себя ту ногу, которой меньше досталось. Отец хмуро поглядывал на его мытарства в зеркало, но помалкивал, дорога требовала внимания. Субботним утром улицы были пусты, ехали быстро. Петька благодарил судьбу — говорить с отцом сосем не хотелось.       На Володарском все-таки встали в пробку — на съезде была авария. Отец раздраженно цыкнул, словно спешащий таксист, пристраиваясь в хвост за раздолбанной Газелью. Двигались еле-еле, справа не пускали трамваи. Отец в зеркале уже не отводил от сына взгляд. «Сейчас начнутся разговоры по душам» — Петька отвернулся, стал смотреть назад.       — Петь, — начал отец хриплым голосом, — я тебя больше никогда не ударю. Клянусь.       Петька встретился с отцом взглядом и тут же отвернулся опять.       — Мама ночь не спала. Она очень переживала. Ты с ней помягче, сынок, ладно? Пожалуйста.       На это Петька даже оборачиваться не стал. Отец, поняв, видимо, что разговора не будет, больше не начинал. До дома ехали молча.       Мама и правда выглядела плохо, Петьке стало не по себе, что он единственный, кто в семье спал этой ночью. Она сразу кинулась его обнимать, хотя Петька готовился к очередной выволочке. Пару раз крепкие объятья пришлись по больному, и Петька дернулся. Мама тут же расплакалась. Он стал её утешать, что всё ерунда, что он просто спал неудобно. И вообще, он не завтракал и хочет есть! Мама купилась, стала готовить его любимый омлет с сыром, засуетилась по кухне. Петька пошел к себе переодеться.       В зеркальной створке шкафа он рассмотрел, наконец, синяки — вчера в Ленькиной ванне они казались бледнее. Сейчас полукруглые, как следы от маленьких копыт, отпечатки отцовой пряжки потемнели. Досталось крепче всего правому бедру — там была прямо россыпь. На спине синяков не было, зато полосы от ремня краснели от лопаток до пояса. Меньше всего, как ни странно, пострадала задница.       Петька влез в домашние штаны, достал любимую футболку с марихуаной, обернулся: отец стоял в дверях.       — Налюбовался? — спросил Петька, натягивая футболку.       — Очень больно, Петь?       — Да что ты! Приятно!       Петька хотел проскользнуть мимо, но отец не пустил, придержал его за плечи:       — Я не хотел, Петь, правда!       — Угу.       — Прости, сынок!       — Да иди ты! — горький комок подкатил к горлу, а к глазам — слезы. Петька дернулся, но отец не отпускал.       — Петь!       Петька вдруг вспомнил, как в детстве зарывался отцу лицом в грудь, когда бывало страшно или плохо, или больно. Сейчас, когда тело болело после ремня, это казалось абсурдом, но ему снова захотелось так сделать. Слезы полились рекой, ненависть к отцу сегодняшнему боролась в душе с любовью к нему настоящему, будто и правда вчера его подменили кем-то другим — злым двойником. Петька не выдержал и все-таки ткнулся лицом отцу в плечо.       — Прости меня, сынок. Прости!       — Я тебя ненавижу! — всхлипнул Петька и разревелся.