Реки и мосты

      — Вот, бабуль. Сахар, молоко, лекарства, какие просили, кошачья еда. Дедовы газеты. Вроде, всё. — Петька развел руками. — Я побегу!       — Куда ты? Только пришел! Я сырничков напекла! Давай-ка, чаю хоть попей, носишься голодный, небось. — Бабушка настойчиво снимала с него куртку.       — Да я не голодный...       — Чайку только попьешь! Мы же с дедом скучаем!       — Ну, только чайку. — Петька нехотя согласился. Стянул куртку, разулся.       С кухни донеслось дедово ворчание:       — Что вы там шушукаетесь? Люся, веди его руки мыть! Остынет же всё!       Петька, понял, что угодил в капкан, сдался и поплелся на кухню.       Кроме огромной тарелки сырничков на столе стояло ещё блюдо со слоеными пирожками с капустой и с мясом, которые бабушка испекла «на скорую руку», а дед наливал Петьке борща в тарелку, больше похожую на лохань.       — Я не голодный, дед, что вы! Я перекусил…       — Чего ты там перекусил! Не выдумывай! К деду с бабой приехал, уж будь любезен, уважь! — дед наполнил тарелку до краев. — Люсенька, там сметана ещё…       Петька с обречённым видом сел за стол и принялся вычерпывать красную жижу.       — Вот, послушай, что пишут про Америку! — дед уселся рядом, раскрыл «Родину», откашлялся и стал сбивчиво зачитывать статью про внешний долг США.       Дедовы политические убеждения метались как флюгер над городом: сегодня он топил за Навального, против Путина, завтра начинал день с коммунистических лозунгов, а послезавтра мог начать агитировать за либералов и звать эммигрировать в Европу. Никакой системы в этом не было — какая газета первой попалась в руки, та и формировала повестку дня.       Бабушка, привычная к дедовым речам, внимания на него не обращала, суетливо доставала из холодильника угощения.       — Видишь, Петюнь, до чего довела весь мир финансовая система Соединённых Штатов? Ведь это же экономический коллапс! Сметанки подбавь ещё! — дед подвинул вазочку с лекарствами, освобождая на столе место для миски с холодцом.       Тарелка с борщом казалась бездонной, Петька уже не надеялся, что доест до конца, продумывая возможные пути отступления, когда под красной лужей забрезжил, наконец, свет — мелькнуло донышко.       — Второе блюдо! — провозгласил дед, откладывая газету.       Петька замотал головой, но никто его не спрашивал.       Каким-то непостижимым образом к сырникам, помимо клубничного варенья, полагалась котлета. Дед загрохотал в ящике со столовыми приборами в поисках открывалки — крышка на банке с маринованными огурцами не поддавалась. Петька понял, что пора делать ноги. Слова «не хочу» были здесь под запретом, и он ляпнул: «Мне столько нельзя».       Дедушка с бабушкой переглянулись. Дед отложил «Тайны истории» с пирамидами и летающей тарелкой на главной странице, а бабушка испуганно ойкнула.       — Это почему же? — угрожающе спросил дед. — Ты что, заболел?       — Господи! — пискнула бабушка. — Петенька, что случилось?       Петька заметался, поняв, что по ошибке нажал не на ту кнопку.       — Мне ещё ехать далеко, боюсь писать захочу! — нашелся он.       Дед понимающе кивнул. Кажется, пронесло. Петька вскочил, поблагодарил за угощения и, расхваливая еду, поспешил в прихожую — сматываться.       Дед с бабушкой неодобрительно глядели, как он одевался.       — Что же тебе родители штанов нормальных купить не могут? В коротких зимой ходишь! Так и простудиться легко.       — Это специально, дед, чтобы снизу не пачкались. — Врал Петька.       — Хоть в носки тогда заправь! И носки надо шерстяные!       — Это зимние кроссовки, Петюнь? — засомневалась бабушка, глядя на Вэнсы.       — Всё, я побегу! — Петька развел руки в стороны, готовясь к обнимашкам.       Дед, казалось ещё что-то хотел сказать, но смущенно поглядывал на бабушку.       — Люся, а на дорожку-то! — напомнил дед, и та, всплеснув руками, метнулась на кухню.       Дед обхватил Петьку рукой и потянул подальше, чтобы бабушка не слышала:       — Ты, вот что, Петюнь. Ты на отца-то долго не сердись! — зашептал дед, обнимая его за плечи и прижимая к себе, — посердись недолго, для порядка, а потом прости! Слышишь? Он тебя очень любит!       — Он тебе сам сказал? — хмыкнул Петька.       — Что любит? Ты это и сам знаешь!       — Про то… Про ремень?       — Сказал, да. Ещё бы он не сказал! Ты меня слушаешь? Долго не сердись! Отец у тебя мировой, он сам знает, что неправ! Сам мучается. Так что ты особенно не старайся!       Бабушка шла из кухни, шурша пакетами «на дорожку», еды в которых хватило бы на шестерых, и дед поспешно чмокнул Петьку в ухо колючим ртом.       

***

      Выходные дома прошли уныло, он-то хотел прогуляться по торговым центрам, может сходить в кино, а с ноющим после порки телом это не круто, да и не с таким настроением. А настроение было невеселое. Синяки сходить и не думали, болели при каждом шаге. В груди засел горький комок, будто там тоже была ссадина.       Петька окопался в своей комнате, растил обиду, есть не выходил, даже после уговоров. Трескал у себя бутерброды. Мама ходила вокруг лисой, всё пыталась выведать, как сильно досталось — как будто, если несильно, то и ничего страшного! Петька упорно молчал, рассказывать было стыдно и горько. Мама переживала, Петьку жалела, но все как-то так с её слов выходило, что прогуливать и курить все равно плохо, и за ум ему браться нужно. Петьку эти разговоры бесили, он себя считал пострадавшей стороной, несправедливо пострадавшей, ждал в глубине души не только извинений, но и какой-то компенсации.       «Сатисфакции» — всплыло из глубин памяти смешное слово. А этой самой «сатисфакции» как-то не ощущалось.       В понедельник в школе тоже было кисло. Татьяна Николаевна поглядывала на них с Ленькой с любопытством, а приятели словно местами поменялись: обычно сдержанный Лёнька язвил и огрызался, а Петька, мятежная душа, наоборот притих. Черт её знает, старую ведьму, что она подумала, но попросила обоих задержаться после уроков. Петьку это взбесило, и он специально свалил пораньше, прогулял физику, и поехал к бабушке с дедушкой.       Теперь, с набитым брюхом, и тяжелым пакетом еды, в котором, как подозревал Петька, найдется ещё и борщ с холодцом, он шел к метро, чтобы поехать домой. Интересно, конечно, что именно и как сказал отец деду: «папа, я взбесился и бил сына пряжкой ремня»? Как о таком можно рассказать?       За спиной посигналили. Папина машина медленно ползла у кромки тротуара, Петька мысленно выругался. Все выходные дома они с отцом старательно друг друга избегали, его слезы у отца на плече ничего не изменили — Петьке стало только хуже, к обиде прибавилось ещё и чувство стыда за то, что дал слабину.       Месить снег кедами и толкаться в метро не хотелось, но и с отцом давиться неловким молчанием в одной машине — тоже. Петька вздохнул и, поколебавшись, выбрал все-таки поездку в комфорте.       — У тебя, вроде бы, в половине третьего сегодня уроки заканчивались? — спросил отец неуверенно.       — Я прогулял. — Петька посмотрел с вызовом.       — Понял. — Отец заметил яростный Петькин взгляд и смутился, — я молчу, Петь. Ну, прогулял и прогулял. Я ничего... Я тебя у школы ждал. Потом Лёня вышел и сказал, что ты поехал к бабушке с дедом, и я сюда...       Петька смотрел в окно. Зима еще была в самом разгаре, но день прибывал, и это чувствовалось: мерзкая мокрая темень отступала, ей на смену шла мерзкая мокрая серость, и это было хорошо, потому что за ней мерзкая мокрая весна!       Дальше отец и правда молчал, иногда бросая на сына жалобные взгляды. Петька смотрел в окно. У дома папа припарковался, заглушил мотор, но оба, не сговариваясь, остались сидеть в машине. Молчание сидящего рядом отца Петьку больше не радовало, он так старательно отворачивался, что устала шея. Петька почувствовал, что еще чуть-чуть и опять расплачется. Слезы были уже на подходе, он даже закусил губу.       — Я сам себя ненавижу, сынок, — тихо сказал отец.       Петька пожал плечами. Он потянул за ручки зажатый в ногах пакет с бабушкиной едой:       — Хочешь пирожок?       — Хочу.       Пакет зашуршал. Бабушка запаковала все очень старательно: внутри оказались еще пакеты, в них уже пироги, расфасованные по разным сверткам.       — Вот эти, волнистые, — с капустой, а вот эти, наколотые вилкой, — с мясом. — Объяснил Петька. — Еще сырники есть. Только нужно все это разворачивать...       Отец взял с капустой, а Петька с мясом.       — Жалко, нечем запить. — Буркнул Петька с набитым ртом. Отец порылся в сетке своей двери и протянул ему бутылку минералки.       Пирожки были шикарные. Петька был наетый до отвала, но парочку все равно заточил. Папа съел штук пять. Неловкое молчание превратилось в сытое молчание и уже не так давило.       — Что мне сделать, Петь? — спросил отец.       Петька судорожно вздохнул, но сдержался, не заплакал. Он посмотрел на папу:       — Не делай так больше.       Тот осторожно положил ему руку на плечо, потянул к себе. Петька сперва упирался, но потом поддался все-таки и ткнулся лбом ему в грудь. Пакеты шуршали. Отец повторял: «Клянусь, сынок, я тебе клянусь». Петька тихонько всхлипывал. Высоко в бледнеющем небе ветер крепчал, и чайки, опираясь на него широкими крыльями, высматривали что-то за горизонтом.