5
5 февраля 2022 г., 22:15
— Чего она вчера хотела-то вообще?
— Классуха? — Ленька с интересом рассматривал сверкающую витрину с биноклями, фонарями и прочим туристским снаряжением. — Да хуй её знает. Со мной она по душам беседовать не стала. Сказала про тебя: что беспокоится и всякое такое.
— Беспокоится она, конечно. Калоша старая! — Петька презрительно хмыкнул и запустил руку в пакет с чипсами. — И о чем же она беспокоится?
— Для начала, что ты с физики съебал. — Ленька последовал примеру друга, набил рот чипсами, похрустел. — Говорит я, как друг и товарищ, должен на тебя повлиять. Ну, в плане учебы. Типа, чтобы ты меньше прогуливал. А то, говорит, Петя мальчик способный, обидно будет, если пропадут его таланты и всякое такое.
— Хорошо, что я вчера съебал. Я бы, наверное, там блеванул от таких речей.
Ленька засмеялся. В «Галерею» махнули сразу после школы. Ленька не особо хотел, но друга нужно было поддержать, поехал за компанию. Тот и здесь гулял невеселый, по магазинам не бегал, шмот модный не примерял, будто подменили.
— А еще чего говорила? — выпытывал Петька. — А про тебя чего?
— А чего про меня говорить? Я теперь положительный пример — не гуляю, учусь на три и восемь. Я ещё шефство над тобой возьму! — засмеялся Лёнька.
— Да иди ты! — Петька ткнул его локтем в бок. Лёнька отскочил и попытался отвесить приятелю поджопник, но тот увернулся, чуть не рассыпав чипсы. — Полегче!
Друзья ещё немного потолкались, побегали друг за дружкой. Процессия местных хипстеров, лениво фланирующих мимо брендовых магазинов, посмотрела на них с раздражением, а затянутый в дешёвый костюм охранник даже зашикал.
— Пошли в Макдак, мороженного возьмём? — предложил Лёнька.
Впереди начинались зеркальные стены и Петька, как обычно, остановился на себя полюбоваться. Узкие брюки в клетку «Барберри» смотрелись замечательно, не зря он их у мамы выклянчил. Голубые Вэнсы, правда, уже слегка поизносились, зато черный анорак от местного неформального бренда радовал Петькину душу: на матовом черном, как вантаблэк, фоне светилась надпись «because fuck you, that's why». Петька хотел с другим принтом, более вызывающим: «go fuck yourself», но мама упёрлась, сказала, что за такие слова Петьку могут поколотить.
— Как думаешь, подкрасить корни или дать отрасти? — Петька осматривал в зеркале пробор.
Лёнька закатил глаза. Одержимость друга внешностью временами его бесила. Самому Лёньке был все равно, что на нём надето, лишь бы чистое. Черные джинсы, черная кофта, черная куртка — сойдёт. У Петьки было много хороших качеств: он был честный, не жадный, весёлый, но его страсть к шмоткам и выпендрежу иногда Лёньку раздражала. Хотя сейчас он даже порадовался проявлению живой Петькиной натуры — слишком подавленным был друг последнее время.
Петька тряхнул башкой, тщательно выпрямленные пряди рассыпались по сторонам:
— А может отрастить и дредды потом сделать?
— Пошли уже, я мороженного хочу! — звал Лёнька.
За огромными светящимися витринами разодетые манекены глядели на них пустыми кукольными глазами. Резиновые подошвы поскрипывали по кафелю. Петька задумчиво потряс пакетом с чипсами, собираясь с мыслями:
— Слушай, Лёнь… А как ты с отцом помирился? Ну, тогда… Когда твоя мама первый раз на Север уехала?
Лёнька пожал плечами.
— Да никак не мирился. — Он помолчал. — Само как-то рассосалось. Он нормальным оказался, больше меня никогда не бил. Просто жили и всё.
Тема тяготила обоих, Петька опять помрачнел.
— Ну, не совсем просто. — Лёнька продолжил, понимая, что друг спросил не из любопытства. — Я ведь его почти не помнил. А он свалился так внезапно, а потом сразу за ремень. Так что, непросто, конечно. Я его сначала здорово ненавидел. Потом поменьше. Потом ещё меньше. Ну, так как-то, постепенно.
Лёнька забрал у друга пакет и высыпал обломки чипсов прямо в рот:
— А ты со своим не помирился?
Петька шагал рядом, пихнув руки в карманы и тряся перед глазами длинной челкой.
— Да понимаешь, как-то непонятно. Он ведь меня никогда не бил, и вообще — папаня был неплохой. А тут прям, как с цепи сорвался. Второй раз уже, и так… Он ко мне всё подкатывает, прощения просит. Двадцатку на карту кинул, прикинь?
— Двадцатку? — не понял Лёнька.
— Двадцать тысяч.
— На карманные? — Лёнька присвистнул.
— Угу. Только знаешь, — друг замялся, — мне стало противно как-то. И больно.
— Сильно досталось?
— Сильно. Да не в этом дело. Просто он мне как будто заплатил, понимаешь? Как-то это… — Петька кисло ухмыльнулся.
Ряды бутиков и магазинов кончились, в огромном холле помещались десятки разных ресторанов и закусочных. Музыка здесь гремела, народ роился возле столиков и витрин, шум разговору по душам не способствовал и ребята с удовольствием погрузились в мир вкусной и вредной еды.
***
После мороженного, купленного на папины деньги, настроение у Петьки совсем испортилось, и вдруг созрел план напиться. Лёнька в собутыльники идти отказался, отговаривал, прям как старший товарищ — пугал последствиями, проблемами с родителями, как будто их уже не было; звал гулять, звал в гости — лишь бы друг отказался от своей затеи. Петька ему соврал, сказал, что пойдет домой уроки делать — повышать успеваемость. Вид у Петьки был угрюмый, с таким постным лицом на пьянку не ходят, и Лёнька купился. Бутылку раздобыть было не сложно. Все в школе знали, что у Кольки Козлова за двойную цену можно все купить — у него же и сигареты брали. Петька снял с карты наличку, списался к Козловым, поехал к нему. Батя Колькин молча взял деньги и ушел в ближайший магаз, спросив про предпочтения — Петька попросил что-нибудь покрепче, но не противное. Вернулся мужик минут через десять и протянул пакет, Петька все это время ждал у парадняка. В пакете была самая маленькая кола и бутылка дешёвого коньяка — как-то это было совсем не справедливо, учитывая цену, но привередничать не приходилось. Петька поблагодарил, мужик в ответ кивнул и скрылся за дверью. Раньше Петька никогда не напивался, так — на семейных праздниках мог вина выпить за компанию. Алкоголь ему не нравился, ни само опьянение, ни тем более вкус. Бутылка в пакете выглядела как-то совсем стрёмно, «Командирский» коньяк отдавал почему-то зеленью. Пить его было страшно. Петька чуть было не передумал, но гнало его в пьяную пропасть не желание напиться, а стремление отомстить отцу. Способ был выбран странный, но ничего другого он не придумал. Пить в родном дворе было бы удобно, но глупо, и Петька пошел в соседний, там в центре было обнесенное высокой рабицей футбольное поле, детская площадка в поздний час пустовала, двор был тихий и безлюдный. Он нашел лавочку на отшибе, стряхнул с неё снег, устроился. На всякий случай Петька обернул бутылку пакетом, огляделся: еще минуту назад было светло, но день, как всегда бывает зимой, минуя вечер, превратился в черную ночь. На часах было без десяти восемь. Мороз крепчал, Петька поежился. Он решил, что посидит минут пятнадцать, бухло его согреет, утешит, развеселит, и он пойдет домой. Винтовая крышка никак не хотела открываться, прокручивалась. Пришлось зажать её зубами, колечко щелкнуло, и в нос шибануло тошнотворной спиртягой. Петька поморщился. Пить содержимое бутылки резко расхотелось, но отступать было некуда — пузырь был открыт, крышка расплющилась, словно была сделана из фольги, и теперь закрыть бутылку было нечем. Петька прикинул, что переплатил за коньяк раз в десять — не выливать же теперь, и решил, что следует хотя бы попробовать. Первый глоток он сразу выплюнул. Тошнотворная дрянь обожгла язык и горло. На вкус «Командирский» оказался еще гаже, чем на запах. Петька открыл колу, отпил сразу половину, лишь бы смыть омерзительное ощущение во рту. Откуда-то из глубин подсознания всплыл вопрос «мужик ты или не мужик?», Петька вздохнул, посмотрел на плещущуюся в бутылке бурую жижу. Может быть, так противно и должно быть? Не зря ведь говорят: «Пить горькую»? За веселье надо платить, может быть, омерзительный вкус — это цена? Колу надо было экономить, оставалось всего на три глотка. Петька зачерпнул пятерней снега, скатал снежок, погрыз — вкус был так себе, зато рот остудило. Он набрался смелости и решил терпеть. И не дышать. Пить, не смакуя. Выдохнул, поднес бутылку ко рту, запрокинул голову и позволил «Командирскому» самому найти дорогу в желудок.***
Ноги Петьку не слушались, они все время путались, старались друг дружку то обогнать, то пнуть, словно поссорились. Земля под ногами прыгала. Несколько раз он падал на колени и полз к заветной цели — к родной парадной. Чтобы попасть таблеткой ключа в домофон ушла целая вечность — кажется, он даже успел немного поспать. Из лифта выйти на двух ногах не удавалось — пришлось опять ползти. Ключи от двери он нашел сразу — в рюкзаке. Оказывается, рюкзак он не потерял! Что же он тогда искал во дворе? Телефон? На месте. Ключи тоже. Рюкзак за спиной. Попасть ключом в замок никак не получилось. Он честно пытался много раз — но нет. Это была какая-то магия: ключ царапал вокруг замка, а в саму лучину попасть не мог, словно что-то его отталкивало. Петька грязно выругался, прислонился лбом к двери и хотел было заплакать от бессилия, но, в конце концов дверь открылась сама и сильно его толкнула, он бы упал, но во время ухватился за ручку. Оба родителя, как тогда, в пятницу, стояли в прихожей, почему-то они оба были в верхней одежде. Петька зашел, кренясь сразу во все стороны, скинул на пол рюкзак, улыбнулся. — Я немного опоздал? — спросил он совершенно трезвым голосом. Мама заплакала и кинулась его обнимать: — Где ты был? Господи, Петя! Петенька, где ты был? Два часа ночи! — Мам, ты так вкусно пахнешь! — ответил Петька совершенно не заплетающимся языком.
