8
14 февраля 2022 г., 00:07
Первый раз после порки остались царапины, видимо ремень попал ребром. Правда, всего в двух местах, но всё же. Синяки на пояснице и бедрах были ерундовые — быстро пройдут, через неделю и следа не останется, царапины тоже пройдут, хотя от них и больнее. Вообще, в этот раз всё было неплохо: дядя Слава был такой пьяный, что половина ударов попала не по телу — что-то хлопало по кровати, пару раз он стегнул себе по ноге, а в конце замахнулся так сильно, что ремень выпал из руки, он нагнулся поднимать и так и уполз на карачках в спальню, где сразу захрапел.
Маме Серый, конечно, ничего не сказал, ей и так неприятностей хватало, к тому же, если начнет его жалеть, будет только хуже. Он принял душ, оделся, собрал рюкзак в школу. Нормально. И не такое бывало.
Девочки на кухне сидели присмиревшие, не орали, не галдели. Даже четырехлетняя Таша серьезно и старательно ковыряла ложкой овсянку. Женя смотрела то на маму, то на вошедшего брата перепуганными глазами. Что нужно сказать шестилетнему ребенку, чтобы он весь вечер просидел тихо и даже с утра вел себя, как наказанный? Что-то мама придумала.
Завтракать Серый не стал, взял со стола бутерброды, пихнул в сумку.
— Сыночек, ты во сколько придешь? — мама выглядела плохо: бледная, с серым лицом, под глазами мешки.
— Он же спит. — Удивился Сережа. — Как проснется, никого не тронет. Не бойся.
— Да я так. Я просто. — Мама суетилась между столом, плитой и раковиной, стараясь лишний раз не шуметь, все с утра были пришибленные. — Я подумала, может быть, отметить все-таки? Человек из моря пришел. Неловко ведь вчера получилось...
Она поймала Сережин взгляд, смутилась:
— Ой, я что-то не то... Не то говорю, да, сынок? Ты прости! — мама накрыла рот ладонью и посмотрела на Серого с таким страданием в глазах, что он выбежал из кухни, лишь бы не сорваться.
В прихожей, одеваясь, буркнул матери: «Бутылку спрячь. Не дай бог запьет». Мама послушно закивала, потянулась его обнять, но Серый отпрянул: «Дальше сама».
***
Дядя Слава трезвый и дядя Слава пьяный — это были два разных человека. Хотя, нет: человек был, конечно, один и тот же. Первый — деловитый, энергичный, собранный, жадный, хитрый и ревнивый, а второй — тот же самый, но без тормозов. Всё то говно, которое первый умело скрывал от окружающих за положительной характеристикой крепкого хозяина дома из второго вырывалось бурным потоком. Трезвого дядю Славу можно было не бояться: хитрость не давала ему распускать руки, заставляла вести себя осмотрительно, словно он примерный семьянин. Из пьяного лезли другие качества: злопамятность и напористость оборачивались агрессией, ограниченность и подозрительность — жестокостью. Жадность и ревность не позволяли ему оставить в покое семью, в которой его все боялись и ненавидели — очень уж удачно он женился на растерянной вдове с тремя детьми, квартирой и таким богатым набором страхов, что манипулировать ими можно было бесконечно. «Как же мы, сыночек, одни? Как мы жить-то будем?» — начинала плакать мама, каждый раз, когда сын намекал ей, не лучше ли будет без дяди Славы. Денег в дом он приносил мало, Серый был в курсе, отчим откладывал куда-то на долгосрочный вклад со словами: «вот накопим, купим машину!» — или дом, или еще одну квартиру, или что-то другое. Только деньги там как-то не копились — ни на дом, ни на машину, ни на что другое пока не хватало. Дядя Слава ходил в море, хорошо зарабатывал, возвращался, относил заработанное в банк и жил до следующего рейса за мамин счет. При этом пенять ему на жадность не получалось — он ведь для всех старается, трудится тяжело, откладывает на будущее. Это Серый — лоботряс, ни копейки в дом не приносит. Отец умер, когда Сереже было одиннадцать, и на главу семьи, он конечно не тянул. Мама растерялась. Бывшие «друзья» отца и немногочисленные родственники после похорон ухитрились урвать у вдовы с тремя детьми еще какое-то свое «наследство». Тогда мама и поняла, что никому в целом мире они не нужны, рассчитывать можно только на себя. Она пыталась устроиться на работу, но с двумя маленькими детьми на руках это было невозможно: Таше был год, Жене — три, какая работа. Денег не хватало катастрофически. Дорога́ к обеду ложка — дядя Слава подоспел вовремя. Подкинул деньжат, заткнув самые опасные дыры в семейном бюджете, уладил пару хозяйственных вопросов, помог оформить кое-какие документы, выбить материальную помощь — расторопность и деловая хватка морячка произвели на маму впечатление. А дальше он будто врос в их семью, как прорастает в здоровом теле раковая опухоль, замещая здоровую функциональную ткань своими метастазами. Не уходи отчим в море, не давай семье передышки, мама в конце концов прозрела бы, поняла, что он — паразит, зло. Но рейсы были регулярными, перерывы долгими, иногда по нескольку месяцев, и маме казалось, что не так уж все плохо: ну, да, когда выпьет — звереет, лупит, но ведь это нормально, многие так живут. Зато мужик в доме есть. Зато, если надо — разберется. Много раз Серый пытался доказать маме, что это ошибка, что отчим ничем им не помогает, что без него будет только лучше, но маму было не убедить. Он старался помогать, как мог: взял на себя работу по дому, научился готовить, стирать, мыть полы, гладить белье. Пытался даже подработать, но за расклейку объявлений или раздачу флаеров платили сущие копейки. Всё опять упиралось в деньги. И мама упорно считала, что без мужика в доме им не прожить. Тогда Серый понял, чем он может помочь маме и сестрам. Его работа — вовремя принять удар на себя. И терпеть. Он научился.***
Питерская зима снова метнулась в крайность: вчерашняя оттепель к утру подмерзла, с неба сыпал колючий, мелкий снег, круглый и твердый, как пшенная крупа. Порывистый ветер дул в лицо, швыряя в прохожих этот ледяной песок, заставляя отворачиваться. Серый шел в школу не дворами, там было не пройти из-за сугробов, а в обход по улицам. Скользкие тротуары заставляли прохожих семенить «гусиным» шагом, раскачиваясь при ходьбе, ветер вынуждал наклонять лица вниз, смотреть только под ноги. Сергей вспомнил, что так ходят на Северном полюсе пингвины — опустив головы, смешно переваливаясь. Только пингвины в том документальном фильме собирались вместе — так было теплее, а люди наоборот — держали дистанцию. Чем ближе к школе, тем больше в толпе было детей. Маленькие шли друг за другом, они смотрелись и смешно, и трогательно: на спинах огромные рюкзаки, в руках пакеты со сменкой. Малыши двигались словно на автопилоте, поскальзываясь, поминутно падая, натыкаясь то на столбы, то друг на друга — должно быть, они спали на ходу. У самых ворот Серый притормозил, решил подождать друзей. Петьку привезет к школе отец — проверяет, не уйдет ли сын вместо учебы гулять. Лёнька, как всегда, опоздает. Серый подпер спиной железную ограду, стоял и прислушивался к боли: с утра тело ныло, а теперь словно звенело от электрического тока. Но это ничего. Это от быстрой ходьбы, пройдет. Петька с Лёнькой причалили одновременно: первый выпрыгнул из батиной машины, что-то недовольно буркнув отцу, а Лёнька плелся с угрюмым видом, как сомнамбула, никого и ничего не видя на пути; пришлось схватить его за рукав, а то так и прошел бы мимо. В гардеробе пацаны сели на лавки переобуться, Серый хотел было одеть сменку стоя, но так было еще хуже — нагибаться больней. Он присел осторожно, поморщившись, — зад тут же стянуло тупой болью, — и поймал удивленный Петькин взгляд. — Ты что? — зашептал приятель. — Отчим, что ли, вернулся? Серый переждал первую волну боли, выдохнул. Улыбнулся: — Да, нет! Поясница чего-то. Продуло, наверное.
