Реки и мосты

      После школы Серый сразу побежал домой. Друзья звали гулять, но было тревожно за маму и за сестер: обычно дяде Славе хватало одного пьяного вечера, чтобы выпустить пар, но мало ли — мог и в запой уйти.       Во дворе обрезали тополя, и их черные стволы торчали из грязного, присыпанного опилками снега, как выставленные в серое небо культи.       Дома было тихо. Трезвый отчим зла не помнил. Дядя Слава сидел за кухонным столом и с сосредоточенным лицом считал деньги, прошмыгнувшему мимо Сергею он кивнул, не отрываясь.       — Сдал рыбу на рынок. Неплохо заплатили, отложу на счет. Накопим — поедем все вместе отдыхать! — пробормотал он старую мантру.       Серый сунулся было в холодильник, хотел перекусить, но передумал — кусок в горло не лез. Проскочил мимо отчима назад, вон из кухни.       Мама в спальне девочек перебирала детские вещи, раскладывала их стопками, что-то шепча под нос. Вид у неё был какой-то странный: вчерашняя пришибленность сменилась решительной отстранённостью — последний год она часто так делала, словно отгораживалась от проблем ситцевой занавесочкой: ничего не вижу, ничего не слышу, всё хорошо.       Таша, сидя на полу, мурлыкала песенку из «Свинки Пеппы», хрюкала в нужных местах и складывала пазл с принцессой. А Женя, обычно активная и веселая, лежала в кроватке, отвернувшись к стенке. У Серого всё внутри сжалось от тяжёлого предчувствия.       — Мама, в чем дело? — голос нервно зазвенел.       — Ни в чем, сынок. Что ты? — спросила она рассеянно.       Серый кинулся к сестрёнке:       — Жень! Женя, что случилось? — он попытался заглянуть ей в лицо, но та отворачивалась.       — Что он ей сделал?! — Серый закричал на мать, и Женя сжалась сильней и захныкала.       — Ничего, Сереженька, ничего не сделал! — Мама шептала, отворачиваясь от двери, чтобы отчим не услышал. — Она испугалась просто. Испугалась она!       Серый наконец повернул Женю к себе, оглядел: девочка лежала хмурая, но следов рукоприкладства, которые он боялся увидеть, не было. Только глаза красные, заплаканные.       — Он тебя... обидел? — как мог спокойно спросил Серый у сестрёнки.       Та замотала головой, утерла со щек слезы и опять повернулась к стенке.       — Ночью спала плохо. Напугалась. — Объясняла мама. — А чего напугалась, не говорит. Чего бояться-то? Все хорошо.       Только сейчас Серый заметил, что мать собиралась куда-то, детскую одежду аккуратно складывала в чемодан. Мама положила последнюю стопку, закрыла крышку и стала застёгивать молнию. Та заедала — попал под каретку край Ташиной маечки — мама дёргала, и маска буддийского спокойствия с её лица на миг слетела, проступили отчаянье и страх.       — К тете Вере погостить съездим. Она нас с девочками давно к себе в Парголово завет, вот я и решила, чего в городе сидеть? Воздухом чистым подышим, погуляем! — мама совладала наконец со змейкой, застегнула чемодан.       — А я? — смутился Серый.       — У тебя же занятия, сыночек! Разве можно школу прогуливать? — мама, казалось, удивилась неподдельно. — Вот если бы в каникулы... А сейчас ведь школа.       Серый кивнул. Конечно. Если уедут все, дядя Слава, чего доброго, рванет за ними.       — Мы ненадолго, недельку погостим. И вы тут со Славиком от нас отдохнете! А то девочки шумят, раздражают. — Мама поглядела на притихших детей. — Холодильник я вам забила, там все есть. Готовить вы умеете. Белье постельное перестелила, полы помыла.       Серый почувствовал, как краска отхлынула от лица, а колени задрожали. «‎Сейчас она начнет давать наставления, как ему жить с отчимом, что и как готовить, как за домом следить, и мир перевернется окончательно» — подумал он.       — Вы, главное, готовить не ленитесь. А то станете кусовничать, я знаю! — мама улыбалась. — Вас, мужиков, нормально питаться не заставишь, будете одни бутерброды есть! Полы, конечно, мыть не станете, но ты, сынок, хотя бы пылесось. Посуду грязную в раковине не копите, а то чем больше, тем сложнее мыть! Суп свари обязательно, у меня времени не хватило, я там говядину на кости взяла, борщ можно, свекла в холодильнике...       Мама говорила, говорила, а Серый, как Алиса в стране чудес, словно провалился и летел в какую-то дыру, то ли кроличью нору, то ли бездонный колодец. Он не смог бы описать то горькое чувство, которое росло в груди: страх? Нет, не страх. Отчаянье? Нет, не оно. Отчаянье толкает на поступки — а он поделать ничего не мог, сил не было. Ноги стали ватными, и он сел на пол, рядом с Ташей.       — Ты, сынок, домашние хлопоты на себя возьми! Славик все-таки с рейса пришел, пусть отдохнет. Только про уроки не забывай! И со Славиком поласковей, а то и так неудобно, только он домой вернулся, а мы...       — Мама, хватит! Пожалуйста! — Серый не выдержал. Градус безумия уже зашкаливал.       Это не предательство! Мама его не предала! — повторял он себе. Она все видит, все понимает. Что ей остается делать? Она увозит сестер, спасает маленьких. Все правильно! А он — взрослый, он справится‎.       Мама продолжала давать наставления: нельзя стирать цветное с белым, — как будто Серый не знает, — нельзя размораживать мясо в раковине, только в холодильнике, цветы нужно поливать, проветривать почаще... Серый догадался, что болтовня эта действует на маму успокаивающе, что это она всё не ему, а себе рассказывает.       Интересно, когда она решила уехать? Вчера, когда пьяный дядя Слава колебался между показным добродушием и прущей из него, заждавшейся жестокостью? Или сегодня, когда увидела его проспавшегося, с этой его энергичной суетливостью, мятыми сотнями и такой удобной похмельной амнезией? И еще, не давала покою мысль, хоть Серый и гнал её: знает мама, что дядя Слава его вчера бил? Может быть, слышала? Может быть, догадывается? Хотя, что это изменит — ей станет от этого только хуже! Не должна она ничего знать.       Серый уже ругал себя за малодушие: распереживался, как же он тут с отчимом один останется! Не о себе нужно думать, а о маме и сестрах. Хорошо, что они уезжают. Хорошо, что он остается. Все правильно. Он вскочил, стряхнул с себя морок жалости и стал помогать маме паковать вещи.       

***

      Получились два чемодана и большой пакет — Таша захотела взять все игрушки, на силу уговорили обойтись половиной. Отчим помогал укладывать чемоданы в такси, устраивал Ташу в детском кресле, суетился, давал наставления на дорогу, требовал беречь себя. Зритель у этого спектакля был всего один — таксист, он почти не говорил по-русски, и перед ним-то можно было не распинаться, но дядя Слава, никогда не упускал возможность порепетировать, вдруг потом пригодится заботу изобразить.       Вещи были погружены, девочки с мамой сели, наконец, в раздолбанный Солярис. Машина тронулась. Дядя Слава помахал на прощание рукой. С неба посыпался мелкий дождь. Отчим положил Серому руку на плечо:       — Ну, вот и остались мы с тобой вдвоем.