10
21 февраля 2022 г., 11:29
— Ты что, обиделся на меня за что-то? — дядя Слава, казалось, и правда удивлен.
Экономка из рук Серого выпала и звякнула о край мойки.
— Я ведь тебе добра желаю! — фраза, и без того мерзкая, прозвучала фальшиво, как-то иронично, с издевкой, и от этого стала еще гаже. — Ты понимаешь?
Серый молчал. Чистить картошку уже не получалось: руки тряслись, мокрые картофелины выскальзывали, и он чуть не порезался. Серый пустил воду, и струя стала с шумом бить в дно мойки. Главное было молчать, не отвечать ничего. Да и что можно было ответить? Что не скажи — будет только хуже: «Я понимаю, что ты садист и сволочь, и что ты меня провоцируешь», и что будет дальше? Предсказуемо.
Отчим хмыкнул. Он сидел за столом, хлебал чай из своей персональной кружки. Пить ему захотелось в тот момент, как на кухню пришел Серый, обед готовить. Всё время, пока парнишка чистил картошку, возился с бульоном, резал овощи для супа дядя Слава методично, с паузами цедил из себя колкости; как школьный хулиган с задней парты бросает жертве в спину жеваные бумажки, так и дядя Слава бросал в пасынка реплики и следил за реакцией: покраснеет? Обернется, взглянув в ответ? А как взглянет — обиженно или агрессивно? Уйдет? Заплачет?
— Как со стенкой разговаривать! — Отчим приправил слова едким смешком.
Серый держался. В эту игру с дядей Славой он уже играл.
Мама с девочками уехали три дня назад. Позвонили, что добрались нормально, устроились хорошо. Мама рассказывала про тетю Веру, про её дом, про погоду, про Парголово: что много гуляют, что тетя Вера — гостеприимная и радушная хозяйка. Как дела у сына она не спрашивала.
Мысль о том, что мама его бросила, Серый гнал, но одно было ясно: он теперь сам за себя.
Дядя Слава пару дней не лез. Серый уходил утром в школу, после уроков задерживался, где мог. Если звали гулять — шел, если приглашали в гости — соглашался. Иногда просто болтался допоздна по городу. Страх, как обычно, притуплял другие чувства: холодно не было, есть не хотелось, усталости он почти не чувствовал — однажды прошел пешком от Петькиного дома на левом берегу до самого Оккервиля, потому что захотелось покормить уток. Ездил гулять в центр. Коротал время до возвращения домой.
Отчим тоже днем отлучался: ездил в порт за зарплатой и премиальными, сдавал рыбу, записывал приход и расход в свою тетрадочку. Когда он уезжал и как долго отсутствовал, Серый не знал — не спрашивать же было. Рисковать не хотелось, и он приходил домой под вечер: наскоро ужинал, делал домашку и ложился спать.
Так, глядишь, и прошла бы неделька, но тут наступили выходные. Гулять никто не звал. Друзья были заняты — один тем, другой этим. Петька с родителями уехал на природу, Лёнька с отцом мотались по городу, выбирали в новую квартиру мебель.
Серый хотел сделать с утра бутербродов и свалить на весь день — где-нибудь поболтался бы один, скоротал бы субботу, но выяснилось, что нужно готовить обед, отчим настоял.
— Да... Тяжелый случай! — дядя Слава громко отхлебнул чай, почмокал губами.
Каждый противный звук, каждый жест — все это предназначалось пасынку. Взять себя в руки непросто, когда спину буравит издевательский взгляд, но этот раунд Серый выиграл. Картошку он все-таки дочистил. Суп заправил. На кухне прибрал:
— У нас хлеб кончается. Я пойду куплю.
Из кухни он выскочил в ванную, умыть лицо холодной водой. Ноги дрожали, руки тряслись. Взгляд пробежался по стеклянным полкам над раковиной, их было две: одна для Серого, мамы и сестер, а вторая — для дяди Славы: там его мыло, его стакан с зубной щеткой, его зубной пастой, бритвой. Все отдельно. Он даже полотенце не оставлял в ванной — брезговал, вдруг, кто случайно возьмет, так и ходил со своим, а сушил потом в спальне на батарее.
Холодная вода помогла. Паника отступила. Серый привел себя в порядок. Отдышался за закрытой дверью. Собрался с духом.
В прихожей, пока он второпях одевался, отчим подошел, сунул ему мятую сторублевку, как будто специально выбрал самую грязную, и буркнул: «На хлеб».
На улице ветер гнал мелкую поземку, засыпая посеревшие в оттепель сугробы чистым снежком. С наветренной стороны эти грязные холмы белели, напоминая дюны или чудной марсианский пейзаж: снежные барханы на черном фоне.
Серый достал телефон, набрал маму. Пока шел к магазину, слушал долгие гудки, наконец, та ответила:
— Как у вас дела, сыночек? Всё хорошо?
— Нормально. Как вы там?
Мама стала рассказывать, куда ходили сегодня, как катались с горки на санках, как слепило утреннее солнце. Потом стала спрашивать про школу, не прогуливает ли Серый, делает ли домашнюю работу, помогает ли дяде Славе по дому.
— Мам. — Серый помолчал, слова давались чертовски тяжело, застревали в горле, он даже откашлялся. Вокруг никого не было, но он всё равно оглянулся. — Ты ведь знаешь... Ведь знаешь, что он меня бьет?
В трубке долго была тишина. Мама молчала. А, может быть, не расслышала?
— Что-то Ташенька расшалилась. Ты прости, сынок. Я тебе потом позвоню. Или ты мне. Ладно?
***
Дяди Славиной сторублевки предсказуемо не хватило, Серый взял «Дарницкий» и батон в нарезке. Возле магазина ждали голуби. Они сидели нахохлившиеся, распушив сизые перья, с сонным и равнодушным выражением на лицах. Серый достал из пакета горбушку и пару ломтиков батона, поломал в руках. Птицы вытянули шеи, следя с надеждой за его руками. Куски он кинул прямо им под нос, но голуби все равно сорвались, покружили над заснеженным газоном, будто разминаясь перед трапезой, и только потом опять сели на место и стали катать булку по земле. Как обычно, кто-то клевал в цель, а кто-то мимо. Те, кому не досталось, глядели на парнишку, намекая, что в пакете у него еще полно. — Бабушка, я тоже хочу голубей кормить! — девочка Ташиных лет дергала за рукав не очень опрятную пожилую женщину. Та, сверкая золотыми зубами, что-то ей отвечала на смеси русского и какого-то гортанного языка. Девочка в ответ надулась и даже с досады запрыгала на месте, совсем как Таша. Серый догадался, что у бабки нет с собой хлеба. Он достал из пакета несколько кусков и протянул девочке. Та, обрадовавшись, тут же кинула на газон целые ломти, и голуби устроили за них свалку. — Что нужно сказать? — замотанная в платок бабушка наклонилась к внучке. — Спасибо, дядя! — девочка улыбнулась и блеснула черными, чуть раскосыми глазами. «Таджики или цыгане» — подумал Серый. Он смотрел, как голуби резво порвали ломти на куски помельче, теперь хватило всем. Девочка радостно показывала на голубей, что-то говорила бабушке, та кивала. Пора было возвращаться, а то отчим чего доброго поставит ему в вину, что пришлось обедать одному и без хлеба. — Дядя, а вы нас домой не проводите? А то бабушка скользит, а я её дергаю! Серый обернулся. — Что ты такое говоришь? Разве можно так? — Старуха отчитывала внучку, но как-то не слишком убедительно. Как будто не ругала, а только делала вид, что ругает, при этом косясь на Серого. — У дяди своих дел полно! — Конечно провожу! — он понял, что бабка боится упасть, на улице и правда было скользко. — Ох, неловко! Как неловко! — деловито причитая, бабка крепко вцепилась ему в локоть, — идти, правда, недалеко. Воон туда! — она проворно сунула Серому свою авоську, и свободной рукой махнула куда-то за вереницу потрепанных хрущевок. Заваленные сугробами дворы были совершенно непроходимы. Серый, пару раз поскользнувшись, чуть не грохнулся, но его удержала бабка. Как они раньше прошли здесь с внучкой до магазина было непонятно, Сергей мысленно усмехнулся, подумав, а не сама ли бабка подговорила девочку ангажировать его в провожающие. — Какая у вас шустрая внучка! — Серый ступал осторожно, проверяя не скользко ли, за ним шаркая и кряхтя шла бабка, а девочка скакала далеко впереди — несколько раз она упала на попу, но тут же вставала и как ни в чем не бывало бежала дальше. — Что ты, сынок, это не внучка, это моя праправнучка! — бабка шла широко расставляя ноги, и там, где Серый оступался и начинал скользить, она его держала крепко, как якорь. — Эйша! Не убегай далеко! Наконец в череде серых пятиэтажек показался последний дом, дальше идти было просто некуда — за ним маячили задворки складов и промзона. — Ну, вот и пришли! — сказала бабка, когда Серый подвел её к крайней парадной уже начиная волноваться, не ведут ли его часом «за гаражи». — Спасибо, милок! Старуха отлепилась, взяла у Серого свою сумку и вместе с внучкой поспешно скрылась за дверью в парадную. Серый хмыкнул, похлопал себя по карманам — ключи и телефон были на месте, а больше брать у него было нечего. Он оглядел пустой двор: до дома было недалеко, без прицепа он дойдет быстро. Железная дверь парадняка за спиной скрипнула, бабка высунула замотанную в серый платок голову: — Эй, чаворо! Так и быть. Помогу тебе. Серый удивленно обернулся и захлопал глазами. — Одно желание исполню. — Бабка подняла вверх кривой костлявый палец. — Только одно!***
Возвращаться через двор оказалось сложнее: скользкие места то и дело прерывались плевками песка, он сбивался с шага, чертыхался, поминая сумасшедшую бабку. Как часто бывает в морозные дни, серое одеяло над городом, вытряхнув все, что в нем было, порвалось, тучи вдруг разбежались и пустили солнце. Его свет раскрасил небо переливами, словно акварелью: фиолетовым, ультрамарином, бирюзой, золотом. Серый шел домой и посматривал на проснувшихся от солнышка воробьев: своим задорным чириканьем они зазывали весну не хуже масленичных скоморохов. На сердце по-прежнему было тяжело и гадко, но где-то глубоко в душе, как первые зеленые ростки под слоем зимнего снега, пробивалось какое-то новое чувство. Не надежда, а наоборот — злость. Будто усталость от безнадеги и вечного сумрака достигла, наконец, какого-то предела и терпение кончилось. Серый давал себе отчет, что от этой злости толку мало, что сам он не справится. Слишком топкое болото вокруг, слишком крепко их всей семьёй засосало — хоть смелому, хоть напуганному, хоть доброму, хоть злому — отчима ему не побороть. Но даже просто почувствовать внутри что-то кроме апатии и отчаянья было неожиданно приятно. У дома он присел на лавочку. Воробьи, всадники Питерской весны, щебетали в кусте снежноягодника, словно выбалтывая слухи, накопившиеся за молчаливые темные дни. Серый достал телефон. Набрал знакомый номер. — Пит? Привет. На даче? Как дела? — трубка недовольно жаловалась, Петьку припахали чистить снег. — Слушай, у тебя ведь отец — юрист? Серый замялся, потер ладонью о штаны. — А можно мне с ним поговорить?
