11
24 февраля 2022 г., 19:24
Выходные прошли без эксцессов. Отчим, поняв, видимо, что не разведет Серого на реакцию, уткнулся в телевизор. С перерывом на еду и туалет он поглощал новости про Америку, олимпиаду, Украину, футбол и Ротшильдов. Ящик надрывался на всю квартиру, дикторы сменялись, но все они старались переорать друг друга, докричаться до каждого угла, упражняясь в ядовитом сарказме, как рассерженная школьная учительница.
Серый терпел, догадывался, что это ему месть за молчание.
В другой раз этот нескончаемый гвалт взбесил бы его, продавил бы защиту, но не теперь — злость словно придавала ему сил. Между ним и дядей Славой, как будто встала невидимая стена: Серый понимал, что это всего лишь иллюзия, но за этой, пусть даже воображаемой, стеной было спокойней.
Серый привык делить задачи на выполнимые и невыполнимые, главное было не ошибиться: за невыполнимые не было смысла и браться, а выполнимые надо было решать сразу, не откладывая. Например, получить пятерку по физике — задача вполне выполнимая. Четверку по немецкому — тоже выполнимая, хоть и сложная. А вот с дядей Славой... Серый привык считать, что ничего с отчимом поделать нельзя, что камень, которым их всех придавило, не сдвинуть. Можно только терпеть, что он и делал все три года: как-то подстраиваться, минимизировать потери. И вдруг... Нет, рассудок говорил, что ничего не изменилось, поменялось что-то внутри: словно открылось второе дыхание, и впервые появилась задача вероятно выполнимая. Хоть и неточно.
В конце концов, сидеть дома надоело — выглянуло солнце, и по комнате заплясали яркие блики. Серый, по-быстрому собравшись, выскочил на улицу. Денег не было, про развлечения пришлось забыть, и он пошел гулять один.
Места, где он коротал часы после школы, сегодня выглядели иначе: то ли потому что солнце раскрасило всё своим радостным светом, то ли сам Серый смотрел вокруг другими глазами. Всё казалось живым и ярким — весной ещё и не пахло, но чувствовалось, что набирающее силу солнце совсем скоро нагнет зиму, прогонит холод и сумрак — это было ясно.
Голуби, сидевшие плечом к плечу на карнизах, тоже глядели на мир веселей, будто подбадривая друг друга: «Скоро, ребята, скоро весна! Пару недель осталось продержаться!». Воробьи и вовсе праздновали последние дни календарной зимы, скакали и шумели, как первоклашки на перемене.
Ясный день сверкал в окнах многоэтажек, разбрасывая вокруг жёлтые брызги. Народ спальных районов вышел погулять: мамаши и папаши с детьми и собаками. Взрослые фланировали по расчищенным от снега тротуарам, дети бегали вокруг, как спутники вокруг планет. Малышня с родителями тянулась к ближайшим горкам — кто-то шел сам, кого-то тащили за собой на санках или ватрушках, кого-то несли, усадив на плечи. Все радовались солнечному дню и выходным.
Раньше вид чужого счастья наводил на Серого тоску, в душе разливалась горечь: вспоминался папа, счастливые дни, которые разом кончились с его смертью, но теперь он больше не жалел себя; хотелось вернуть мир и счастливое детство сестрёнкам — пусть не будет, как раньше, будет как-то по-другому, лишь бы не так гадко и беспросветно, как сейчас.
Что, если судьба специально оставила его с дядей Славой одного, чтобы он повел себя, наконец, по-мужски? Что, если это его шанс всё исправить?
Конечно, надежда слабая, конечно, все может сорваться, — вот и Иван Петрович категорически против, — но раз всё, наконец, совпало: мама уехала, сестер увезла, отчим дома, он с ним остался один — значит, судьба за него!
Серому стало вдруг страшно от этого внезапно нахлынувшего оптимизма: что если всё это пустые фантазии, самообман? Он только сам нарвется в очередной раз на боль и унижение и затянет остальных ещё глубже? Не так страшно было за себя — ну, не убьет же его отчим, в конце концов, — как за маму и девочек: с каждым разом дяди Славина ярость росла, утверждаясь в своем праве бить домашних, и провоцировать его было опасно.
Но все же, рискнуть стоило. К тому же, сейчас он рискует только собой — не так страшно.
Серый поболтался возле горки, посмотрел на веселящихся детей и взрослых, подзарядился от них хорошим настроением. В животе урчало, время шло к пяти часам, пора было возвращаться и брать инициативу в свои руки.
***
Дяди Славы дома не было, и это снова была удача: Серый за неделю соскучился по дому. Притихшая квартира хранила следы отчима: в прихожей пахло его одеколоном, валялась раскиданная, как попало, его обувь, в раковине — грязная посуда, которую он демонстративно оставил Серому, на обеденном столе мусор и крошки. Отчим, словно, метил их дом, как собака метит чужую территорию и чужие вещи. Серый разогрел обед, поел по-человечески. Прибрал со стола, помыл посуду — всю, и свою, и дяди Славину. Убрал разбросанную обувь, потому что противно было оставлять бардак. В своей комнате раскрыл на столе учебники, включил старенький комп, погрузился в домашку. Планы — планами, надежда — надеждой, а завтра — понедельник: алгебра, литература, физика, дойч. Никого в школе его семейные драмы не интересуют. Преобразования потенциальной энергии в кинетическую, квадратные уравнения и тригонометрия выгнали из головы тревожные мысли, первый закон Ома и теорема Витта привели нервы в порядок. Окно в комнате уже совсем потемнело. В черном стекле отражался очень серьезный юный шатен. Серый мельком взглянул на него: «Есенинский» пробор после прогулки растрепался. Взгляд из-под нахмуренных бровей смотрел упрямо. Ich heisse Sergej. Ich bin vierzig... или vierzehn? Jahre alt. Ключ в замке повернулся. В прихожей грохнула дверь. Громче, чем обычно. Громче, чем требовалось. Ich liebe in Sankt-Petersburg. Пьяная возня. Что-то с глухим шумом падает на пол — куртку кинул мимо вешалки. Идёт в ванную. Heute ist Sonntag. Jedem Sonntag wir gehen spazieren mit meine Familie. В ванной что-то с громким звоном разбилось. Meine Familie ist... ist... — Ёб твою мать! — язык у дяди Славы еле ворочился. — Ты, сука, брал мои вещи? Удачно! Всё складывается удачно — судьба ему благоволит. Как же трясутся руки. — Где, блядь, моя расческа? Ich heisse Sergej. Ich bin vierzehn Jahre alt.
