Реки и мосты

      Телефон он предусмотрительно спрятал под матрас. На всякий случай — вдруг дядя Слава захочет его отобрать.       Серый сидел за столом, уткнувшись носом в учебник: плюсквамперфекты и партицип-цваи больше не отвлекали. Страх и азарт наполняли адреналином по самое горло. Паника заставляла его трястись и прислушиваться ко всем шорохам, приказывала бежать и прятаться, но Серый сидел и ждал. Спина под рубашкой покрылась холодным потом.       Всё складывалось удачно. Он только вчера принял решение, и вот уже сегодня все решится! Главное — не струсить.       Пьяная ругань смолкла, возня из ванной переместилась в прихожую. Судя по доносившимся из-за двери звукам, отчим копался в шкафу, сбрасывая с вешалок одежду. Что-то с глухим стуком посыпалось — коробки с обувью с верхних полок.       Сколько шума он создает — и пьяный, и трезвый! Серый давно заметил: отчим будто пытался максимально заполнить собой их дом — не только своими вещами, но и звуками! Телевизор орал громко и радио тоже, если дядя Слава смотрел видос в телефоне, тот всегда кричал на всю катушку, если он что-то говорил, то всегда громче всех. Словно самоутверждался этим шумом: я здесь хозяин, я самый главный, я — самый громкий! Это было грубо и омерзительно, как будто он строил жизнь с их семьёй, следуя советам из уроков по воспитанию собак. Но это работало. Никто его здесь не уважал — только боялись и ненавидели, зато тихо.       Снова в прихожей что-то с грохотом упало, то ли шкаф, то ли сам отчим. В который раз Серый подивился избирательной терпеливости соседей: стоило девочкам расшалиться или включить музыку погромче — тут же стучали по батарее, но дядя Слава мог шуметь без ограничений — ни разу никто не пискнул.       Злость потянула одеяло на себя, придала сил. Руки перестали дрожать, а то нельзя было даже удержать в пальцах карандаш.       Серый поднялся. Повернулся к двери лицом. Дядя Слава ввалился в его комнату сжимая в руках ремень. Тот самый — моряцкий: сто двадцать сантиметров черной свиной кожи и желтая бляха с якорем на конце. На ногах отчим стоял твердо. Глаза на перекошенной пьяной роже горели злобой, но, увидев пасынка, обрадовались. На лице растянулась улыбка удовольствия — такая бывает у садиста, которому удалось, наконец, поймать назойливую муху, и теперь он будет отрывать ей сперва лапки, потом крылышки.       Серого всегда удивляло, а за что, собственно, отчим его бьет? Понятно, что мучителю причины не нужны, но там, в его голове, ведь должен быть какой-то формальный повод? Ведь не за то, что он, якобы, взял его расческу?       — Молчишь, гаденыш? — дядя Слава подтянул рукава, сложил вместе концы ремня.       Неужели в этом дело? В том, что Серый с ним не разговаривал? Выдержать взгляд отчима не получилось. Азарт испарился, остался только страх.       — Ну, молчи. — Отчим выбросил вперед руку, Серый решил, что он его ударит, и сжался, но дядя Слава схватил его за шею и кинул легко, как тряпичную куклу, на кровать. — Сейчас запоешь!       Нельзя сопротивляться, нельзя бежать. Нужно, чтобы остались следы. Много следов.       — Штаны вниз! Живо! — язык у отчима уже не заплетался, словно радость от любимого занятия его отрезвила.       Серый сам спустил треники, но дядя Слава схватился за резинку его штанов и рванул их до самых щиколоток, потом так же резко и больно сдернул вниз трусы, и сразу посыпались удары. В этот раз он не промахивался — бил часто и сильно, будто топор в дерево загонял. От первых ударов всё онемело, только на шестой или седьмой раз ремень высек в теле настоящую боль: Серый рефлекторно скрючился, пытался повернуться на бок, но дядя Слава левой рукой схватил рубашку у него на спине, задрал её вверх, до лопаток, и там прижал, словно пудовой гирей — не поворочаешься — и продолжил пороть. Замахиваться ему теперь было сложней, всем корпусом он вдавливал Серого в кровать, но ремень все равно хлопал жутко громко.       Тело с каждым ударом наливалось болью, и, казалось, совсем скоро она пойдет через край. Отчим бил теперь по бедрам — хлестко, с оттяжкой, наслаждаясь стонами: молчать Серый больше не мог.       Сколько раз дядя Слава уже ударил, Серый не знал, казалось, что лупит он уже целую вечность: и бедра, и задница звенели от нестерпимой боли — он то и дело закрывался руками и отчим с удовольствием бил ему по пальцам.       Когда казалось, что ни на ягодицах, ни на бедрах уже нет ни одного не вспаханного ремнем клочка, удары полетели по икрам.       Терпеть уже не было никаких сил. Серый стонал, то и дело переходя на крик, но выходило глухо — дядя Слава вжимал его в постель. Да, и кричи он во все горло — один черт никто не поможет.       Если бы взмолиться, крикнуть жалобно: «Дядя Слава, миленький, хватит, я все понял — я буду, как собака, буду смотреть на тебя снизу вверх. Ты — самый главный, ты победил!» — помогло бы это? Серый крикнул бы, взмолился бы: терпеть больше он не мог. Только дыхания уже не хватало, да и мысли начинали путаться — от боли, и от страха: а если и правда отчим забьет его до смерти?       Может и забил бы — не нарочно, конечно. Спасли соседи: сквозь тьму боли, собственного стона и хлопков ремня послышался знакомый звук — кто-то стучал по батарее. Провидение, решившее спасти Серого, явило себя в жанре фарса — устал сосед от криков, выдал просьбу перестать, а то спать мешают.       Дядя Слава подошел к радиатору и несколько раз наотмашь вмазал по нему пряжкой:       — Постучи мне еще, сука, блядь! Гондоны штопаные!       Батарея в ответ промолчала.       Серый, вжавшись в постель, мелко трясся, его вид дядю Славу, видимо, удовлетворил. Ремень он бросил на пол и шаткой походкой, словно снова опьянев от вырвавшейся наружу ярости, пошел в прихожую. Там что-то опять грохнуло, отчим выругался. Слышно было, как он, будто разбуженный медведь, недовольно ходит по квартире, ворчит, роняет вещи, хлопает дверями, но в конце концов он затих.       Слезы рвались, прошивая тело судорогой, но Серый заставлял себя дышать ровнее. Он перевел дух. Полежал, прислушиваясь к звукам за стеной: недовольные шорохи стихли, послышался храп. Сережа сполз на пол, попытался встать, но ничего не вышло — боль сковывала. Он дополз на четвереньках до стола, поднялся, стоя на коленях, включил монитор, развернул спрятанную в трей программу записи видео, нажал на «стоп» и «сохранить».       Доползти до кровати оказалось сложнее: боль пронизывала все тело. Заднюю часть бедер жарило, как на костре. Серый старался не шуметь, не стонать. Ремень так и валялся на полу посреди комнаты, и Серый пихнул его под кровать. Он достал телефон, часы показывали десять — звонить сейчас не хотелось, было слишком поздно, среди ночи отчим все равно не проснется — лучше подождать до утра.       Серый все-таки натянул штаны, забрался на постель, сунул телефон под подушку. Лежать на животе было больнее — уставала спина, он повернулся на бок и закрыл глаза.       В четвертом классе он сломал на физ-ре ногу, — ничего страшного, перелом быстро зарастал, — но гипс положили широкий: от колена до кончиков пальцев, ходить с ним было неудобно, и папа три недели носил его на руках. В ванную и на кухню — по квартире, а вечером и в выходные — на улицу, «гулять». Серый обхватывал его за шею, и отец легко таскал его на себе. Однажды, он пронес его две остановки до гранитной набережной на Неве, — где был спуск к воде, — просто потому, что Серому захотелось покормить уток. Папа не жаловался, хотя нести сына обратно было уже тяжеловато, а только смеялся: «Своя ноша не тянет!» и чмокал его колючим ртом. Через год отца не стало, и эти воспоминания превратились в незаживающую рану.       Серого бил озноб. То ли тянуло из открытого на кухне балкона, — пьяному отчиму все время было жарко, — то ли тело так реагировало на порку. Он так и не заснул: наваливалась боль, заставляя стонать сквозь сжатые зубы, потом некстати всплывали воспоминая. В конце концов, он сдался и тихонько заплакал.       Самые горькие слезы те, которых никто не видит.       

***

      Под утро, измотанный болью, страхом и бессонной ночью, Серый все-таки достал телефон. Звонить было рано, — шестой час, — но больше ждать он не мог: боялся, что передумает и не решится.       Он набрал номер:       — Иван Петрович? — Серый старался говорить как можно тише, почти шёпотом, — это Серый. То есть, Сергей. Я вам звонил позавчера.       В трубке недовольно бормотали, потом Петькин отец заговорил удивленно:       — Что-то случилось, Сережа?       — Простите, что я так рано. У меня все получилось. Я записал! И следов много...       — Что, прости? Что получилось? — не понял Иван Петрович.       — Ну... с отчимом. Вы говорили, что нужны доказательства, следы... Все есть!       — Он тебя избил? — в трубке звучало беспокойство, — я сейчас вызову...       — Он вчера пришел пьяный. Он меня... — Серый замялся, говорить об этом было почему-то стыдно, как будто это он виноват, — я все записал на камеру. Отчим спит. Я готов написать заявление, как вы говорили.       — Я сейчас приеду!       — Не спешите, не надо! Он еще нескоро проснется. Я потерплю.