Реки и мосты

      Вечером в пьяном буйстве отчим оторвал дверцу от шкафа, она перегородила маленькую прихожую, и, когда раздался звонок, входную дверь было не открыть. Серый с трудом оттащил тяжёлую зеркальную створку к стене.       Все было как во сне: бессонная ночь лишила его последних сил, и Серый двигался, словно в густом киселе. Пальцы на руках покрылись синяками, и возиться с замками было непросто. Дверь он открыл и спрятал руки в карманы.       На лестнице стояли трое: Иван Петрович — Петькин папа, какой-то незнакомый мужик и мама.       Мама зашла первой, обняла Серого за плечи, тут же увела в комнату и закрыла дверь в коридор. Вид у неё был бледный, но решительный. Эта её уверенность Серого удивила: он привык, что мама реагировала на вызовы судьбы, но никогда не пыталась взять инициативу в свои руки.       — Где Женя с Наташей? — сразу спросил Серый.       — У тети Веры погостят пару дней. — Мама потянула его сесть рядом с ней на кровать, но он поморщился и замотал головой.       Мама тут же вскочила, стала Серого обнимать и целовать, заплакала:       — Сыночек, миленький мой, прости меня. Прости! — смотреть на мамины слезы было больно, и Серый ткнулся ей в плечо. — Прости меня ради бога! Прости, мой хороший!       Серый молчал, прислушивался к звукам за дверью. Там сначала говорили на повышенных тонах, но слов было не разобрать. Отчим что-то отвечал, но невнятно, только часто выкрикивал: «И что? И что?», потом заговорил незнакомый голос, — видимо тот, второй, дядька. Он говорил тихо, но убедительно — отчим молчал.       Мама плакала, и Серый понял, что ей хуже, чем ему, и напугана она сильнее, и выглядит очень плохо: бледная, под глазами — темные круги; за эту неделю в Парголово она как-то совсем осунулась и постарела, словно вернулась не с отдыха на природе, а из заточения. Он тихонько выбрался из её объятий и теперь сам обнимал её, прижимал к себе:       — Ничего, мам, ничего. Теперь все будет хорошо. Ты не плачь. Все будет хорошо!       За окном начинался бледный зимний рассвет. Серый усадил маму на кровать, сам подошёл к стене и щелкнул выключателем — от желтой лампы под потолком почему-то было душно, как будто вчерашний вечер так и не кончился, а тянулся, тянулся. Как только лампы погасли, и комната налилась утренним светом, сразу стало легче — пришел новый день, а вчерашний больше никогда не вернется.       От усталости у Серого дрожали ноги, в глазах было полно песка, голова болела.       В дверь тихонько постучали. Мама вскочила и впустила в комнату лысого мужика, который приехал с Иваном Петровичем. Он зашел, оглядел Серого спокойным и внимательным взглядом, кивнул маме. Та смотрела на него очень сосредоточенно, словно ждала указаний, и Серый догадался, что её решительность была просто заранее отрепетирована. Ну и пусть. Пусть так.       — Саша. — Мужик протянул руку, Серый вложил в его широкую ладонь свою, с синими от ремня пальцами, и мама всхлипнула.       — У вас ведь есть еще одна комната? — Саша спросил у мамы, та закивала и снова заплакала. — Вы пойдите, пожалуйста, туда. Подождите там, хорошо?       Мама послушно выскочила. Лысый Саша остался с Серым:       — Вторая рука такая же?       Серый показал — пальцы были в фиолетовых разводах, а на мизинце за ночь почернел ноготь.       — Я представляю, как ты устал, старик, но нам нужно всё обсудить. — Лысый держал парнишку за плечи.       — Я покажу. Я же всё снял. — Серый включил на компе видео.       На экране монитора бухой отчим толкнул его на кровать, рывком раздел и стал бить. Смотреть на это было жутко, и Серый отвернулся. Звук записался плохо, удары ремня о тело звучали глухо. Камера была паршивенькая, картинка вышла темной и нечёткой.       Лысый Саша смотрел видео, которое то и дело покрывалось квадратиками компрессии, и Серому стало страшно, что все это было зря! Что ничего толком не видно и не слышно, что вышло неубедительно. От стыда лицо налилось свинцом.       — Если плохо снято, то я могу показать... ведь можно снять побои! Мне Иван Петрович говорил! — Голос отчаянно задрожал, Серый испугался, что сейчас расплачется, закрыл руками лицо и голова закружилась. Его повело куда-то в сторону, комната пошатнулась и все поплыло перед глазами, он упал бы на пол, но лысый во время его подхватил.       — Черт, возьми. Ваня! Твою мать. — Голос уже доносился, как сквозь воду. — Ничего, сынок. Ничего, потерпи. Ваня!       Серый то погружался в холодную темноту, то выныривал обратно: тело не слушалось, под закрытыми веками крутились цветные пятна. Его уложили на кровать, накрыли одеялом. Даже приходя в себя, он не открывал глаза, только ловил ушами обрывки разговоров:       — Врача надо?       — Не трогай, пусть поспит. Хорошо бы глюкозы, конечно.       — А с отчимом этим что?       — Да как скажешь, тебе решать!       — Зови маму тогда.       Серый устал барахтаться на поверхности и провалился в черную воду.       

***

      Проснувшись, он долго не мог понять: ночь сейчас или день — окна были зашторены, в комнате было темно.       В квартире стояла тишина. Серый лежал на боку под одеялом — раздетый, в одних трусах. Ноги болели, зад болел. Двигаться не хотелось, вставать не хотелось, он уснул бы опять, но в голове мелькнула жуткая мысль — вдруг он снова остался с отчимом один?       Пришлось вставать. Он прошмыгнул по комнате, нашел на стуле свою одежду, натянул треники и футболку. За окном было темно.       Серый выглянул в коридор: на кухне кто-то тихонько позвякивал посудой. Пахло обедом. Он прошел вперёд, надеясь, что там мама, но у плиты стоял Петькин отец.       — Здравствуйте. — Серый вспомнил, что, кажется, так и не поздоровался с ним.       — Привет! А я тебя будить не хотел. — Гость сам расставлял на столе тарелки. — Саша повез твою маму в Парголово, она хочет забрать твоих сестрёнок. А я пока решил борща похлебать, вот — хозяйничаю на твоей кухне.       Он разлил по тарелкам борщ. Серый взглянул с сомнением на жёсткую табуретку, но Иван Петрович его опередил:       — Я у вас в большой комнате на диване подушки видел, как думаешь — поможет?       Серый пошел за подушкой, но у двери в комнату остановился: ему вдруг почудилось, что там спит отчим. Он взялся за косяк и заглянул внутрь — комната была пуста. Петькин батя, заметив его замешательство, подошёл и положил Серому руку на плечо.       — А может, тебе лучше на диване, а?       — Нет, ничего... — Серый взял подушку и обернулся, — а где... Вячеслав?       — Да хрен его знает! — Иван Петрович пожал плечами. — Я ему расклад объяснил: сунется хоть на километр — попадет на уголовку. Есть двое свидетелей, есть видеозапись. Конечно, все это не правильно, так не делается, но мы способ придумаем — на то мы юристы и крючкотворы. — Иван Петрович подмигнул.       Серый рассматривал комнату, как будто видел в первый раз, ему все мерещилось в ней присутствие отчима.       — Я теперь каждой тени бояться буду! — вдруг выпалил он.       — Все пройдет, Сережа! — Иван Петрович осторожно обнял его за плечи, — плохо, конечно, очень плохо, что ты решил вот так, не посоветовавшись, сам подставиться! Это было глупо и очень опасно, просто слов нет, как...! Ладно. Что сделано, то сделано. Пойдем-ка есть, а то всё остынет!       Устроиться на табурете вышло не с первой попытки — с подушкой или без, боль была почти невыносимой. Иван Петрович забегал вокруг, стал уговаривать Серого вернуться в постель, но тот уже сел, отступать было поздно.       Борщ успел остыть, пришлось опять разогреть.       — Ты сам готовил? — Иван Петрович наворачивал с удовольствием.       Серый кивнул.       — Обалдеть! — Петькин батя оказался из «Общества чистых тарелок» — остатки борща подобрал хлебом.       Серый хотел встать, убрать со стола, но Иван Петрович сказал: «Даже не думай!» и все сделал сам. К чаю ничего не было, открыли банку дачного варенья из черной смородины.       — Вот что, сынок, — Иван Петрович положил в чай варенье, — ты не о чем не переживай, хватит с тебя истории с этим... дядей. Мы дальше сами. К вам он больше не полезет, не беспокойся. Мама подаст на развод, он все подпишет, никуда не денется. Квартира ваша, а вот банковскими вкладами ему придется поделиться — и он поделится, это меньшая из неприятностей, которую мы можем ему устроить. Так что, всё будет хорошо. Не волнуйся!       — Его не посадят?       — Нет, сынок, посадить его будет сложно. Но вас он больше не побеспокоит, я обещаю.       Серый смотрел, как варенье окрашивает чай в черничный цвет — совсем как сиреневый вечер за окном окрашивал маленькую кухню.       — Иван Петрович, — Серый замялся, — я не знаю, как вас благодарить. Я просто...       — Не надо никак благодарить! Ужасно, что вы столько лет прожили с этим уродом, и избавить от него вашу семью — мой человеческий долг. — Иван Петрович усмехнулся. — Громкие слова, конечно, но, знаешь, так и есть!       В двери щёлкнул замок, и прихожая наполнилась детскими голосами — мама вернулась и привезла девочек. Таша была чем-то недовольна: канючила — видимо, устала и хотела спать. Серый вскочил, тут же поморщившись от боли, пошел было встречать своих, но обернулся, подошёл к Петькиному отцу и благодарно обнял его за шею.