Негатив пророка

Они сидели молча. Рядом с ним обнимались двое, юноша и девушка. Девушка то и дело доставала из-под одежды простой деревянный крестик, прижимала его к губам. На расстеленном покрывале мать качала младенца. У ее ног кудрявый мальчик пропускал сквозь пальцы песок, иногда хныкал от усталости и скуки, и тогда кто-нибудь брал его к себе на колени, напевал что-нибудь. Про бычка например. Или про голубку. У самой решетки, опершись подбородком о клюку, сидел старик. Рубленый свет падал на белесые, невидящие глаза. Там, на арене, был гул и рев, звон мечей и трезубцев. Там молодой гладиатор подкинул чей-то пробитый шлем, улыбнулся ярко. Мокрые от пота волосы липли к его лбу. «Выжмет потом во флакончик, продаст втридорога. Кровь и пот нынче товар такой. Нарасхват идут», — подумал Лука, кутаясь в свою накидку, и прислонился к стене. Через приоткрытую дверь в углу он видел изнанку нижних рядов: клепки на скамейках, складки надушенных тог, чьи-то ноги в сандалиях. Иногда через щели сыпались объедки. Пару раз лилось вино. Он почти не вздрогнул, когда дверь распахнулась, и в комнату шагнул человек в дорогом доспехе. «Не простой легионер. Бери выше», — подумал Лука, глядя на зажатый под мышкой шлем с ярко-красными перьями. Стражник нырнул человеку под руку, встал, похлопывая дубинкой по ладони. Звук получался полированный и гулкий. — Что, кентурион, выпускать их? — спросил он, походя, как слуги на кухнях спрашивают, ощипывать утку к ужину или нет. Человек молча прошелся по пленникам зорким, косоватым взглядом. — Ты. Носатый. Лука поднялся с места, бестолково касаясь своей груди. — Сюда иди. Он послушался не оглядываясь. Он знал, что они смотрели на него. Все, от мальчика до слепого старика, дюжина темных глаз, запавших от жары и жажды. Дверь захлопнулась за спиной. Кентурион сказал что-то стражнику, повернулся к Луке. — За мной иди. Они шли по цирковой изнанке, дальше и дальше от нижних рядов, пока справа не заблестели бронзовые прутья. Запахло зверьем и опилками. Лука увидел бродивших туда-сюда львов, барсов с проплешинами на пятнистых хвостах. На полу клеток валялись разбитые кости. Кормушки были пусты. «Первым пойду», — подумал Лука, было, стараясь не дрожать, но они уже прошли дальше, поднялись по деревянной лестнице. Лука заморгал, привыкая к свету. Кентурион прикрикнул на него, кивнул куда-то, и Лука пошел за ним сквозь толпу. Это были лучшие места. Между рядами бродили торговцы всякой мелочевкой: мягкими хлебами, копчеными птичками, жареным горохом в белой соляной корочке. Кричали страшно. Зрители, бурча, совали им монетки. Не ради товара, лишь бы ушли, лишь бы не мешали. Лилось вино. Смеялись люди. И взгляду некуда было деться от пурпура и камней, от золота и лазури. Лука не извинился, когда наступил на ногу какой-то старухе, торговца под бок пихнул. Раздалась ругань, шорох сыплющегося гороха, но он не слушал, он уже поднимался по застланным коврами ступеням. — Вот. Этого просили? — Да, благодарю. Он успел заметить тяжелую винную каплю на нижней губе, наметки морщин у висков. Лиловую тогу. Сердце замерло. По телу расползлось что-то странное, покалывающее, что-то между страхом и радостью. Лука отвернулся. Вокруг ложи торчали красные колонны с орлами на верхушках. Увитый цветами навес трепетал на ветру. Под ним зевали рабы с опахалами из страусиных перьев. Две девицы болтали, перегнувшись через пустое кресло. Этих Лука знал, слышал, кто же не слышал про императорских сестер. «Три, их же должно быть три, где же третья?», — вспомнил Лука. Вот она. Стриженная под мальчика девица слушала крючконосого человека в черном плаще. Что-то пестрое маячило около них, зудело в усталом мозгу, как заноза. Женщины. Девушки. Беззубые старухи. Человек двенадцать, все в лисьих шкурах, вцепились в бортики, будто когти выпустили. Одна, молоденькая, сидела, кроша дорогой белый хлеб, не отрывая глаз от арены. Там, по распаренному песку, уворачиваясь от сетей и трезубцев, метался очередной гладиатор. Вдруг один из его врагов отбросил щит, выхватил из-за пояса короткий кинжал, подошел со спины... Девушка вскочила с криком. Из-под покрывала выпал русый локон. Гладиатор обернулся и одним ударом сбил человека с ног, для верности кольнул его мечом под ребро. Он наступил раненному на горло, развел руки. Мышцы заходили ходуном на лоснящейся, безволосой груди. По наплечникам заскакало рыжее солнце. Решетчатые окошки шлема повернулись к девушке, только к ней одной. Она схватилась за сердце, улыбнулась едва заметно… и, тяжело дыша, выбросила вперед белую руку с опущенным большим пальцем. Мелькнул меч. Застонал раненный. Лука отвел глаза. Он все равно видел, как по песку поползла густая кровавая струя, слышал, как задышала толпа. И то ли из-за жары, то ли еще из-за чего ему померещилось, что дальние ряды зашевелились, поднимаясь, опускаясь снова, как двигается во сне шкура сытого зверя. Двое рабов уволокли тело прочь. Девушка облизнулась и исчезла куда-то вместе с парой товарок. Человек в черном плаще сел в опустевшее кресло, прильнул к очень неприятной на вид женщине. Его длинные светлые волосы упали ей на плечо. — И не посмотришь на меня? — спросил голос у Луки за спиной. «Веселый. Ласковый, — подумал Лука. — Язык от вина заплетается чуток». — Было бы на что смотреть, — бросил он. У него за спиной рассмеялись. — Этого отведи к нам. Попроси ему постелить. Накормить попроси. Он отдернулся, когда его взяли за плечо, последовал обратно за кентурионом. На второй ступеньке оглянулся. Золотой венок качнулся. Шевельнулся край тоги. Стриженая сестра отошла в сторону, остальные две подобрали складки одежд. — Что я пропустил? Средняя — холодная, дикоглазая, — вцепилась брату в волосы, зажмурилась в поцелуе. Младшая прижалась, играя с его браслетом, требуя ласки. Лука сплюнул под ноги и позволил себя увести.

***

Его выводили долго, каким-то извилистым коридором с крошечными окошками. «Кишкой цирковой», — подумал он, спотыкаясь. Вдруг слева открылась дверь, и из-за нее вывались чудовищно уродливая старуха в лисьей шкуре. Старуха присела на лавку, жмурясь, будто от крайней сытости. Лука разобрал за дверью шорох мехов, звук чего-то рвущегося, довольное глухое ворчание. Старуха заметила его и оскалилась. «А зубы-то красного красней», — подумал Лука и зашагал быстрее. Свет упал на него словно каменная плита. Лука обернулся, в последний раз посмотрел на немые гирлянды и обвисшие стяги. Мрамор отрезал голоса, заглушил крики, но никакого облегчения Лука не чувствовал. Кентурион толкнул его в спину, прогнал по аллее и отдал другим солдатам. Лука шел по пляшущим теням, почти не следя, куда именно его вели, очнулся только когда солдаты свернули на усыпанную песком дорожку. «Не обратно ведут. Не в тюрьму», — понял он, теряясь. Города он не знал. Они шли главными улицами, петляя между людей и повозок. Кругом стояли богатые дома с собаками, с высокими заборами — уходи, попрошайка, не суйся. У колодцев толпились красиво одетые женщины. Под его ногой блеснула золотая монета, но никто не остановился, чтобы поднять ее. Вот, кто-то окликнул одного из солдат. Девушка в полупрозрачном хитоне прикрылась стыдливо, поманила кивком. Солдат сразу погрустнел, качнул головой и ткнул Луку пониже затылка. «Уж извини, плетусь тут, попрелюбодейничать не даю по-человечески», — фыркнул Лука про себя и поднял голову. Дворец тонул в гроздьях зелени, будто мрамор оплел гигантский спрут с присосками цветов. «Господи, да что им всем до этих проклятых роз», — подумал Лука, морщась от запаха. Солдаты свернули куда-то, подозвали закутанного с ног до головы раба. Раб кивнул и поманил Луку за собой. Его привели в комнату, приходившуюся, видимо, спальней для слуг. Луке часто приходилось в таких ночевать, эту обстановку он бы узнал где угодно: две глиняные кровати, низенькую скамейку, кувшин с водой, на случай, если ночью захочется пить. «Уютно вполне», — подумал он, разглядывая наброски виноградных листьев на стенах, но садиться не стал. Раб засуетился, расстилая постель, закончив, пропал, но быстро вернулся с полным подносом. — Я не буду ничего, — сказал Лука твердо. — И постели мне не надо. Раб заморгал и опустил поднос так, чтобы Луке было видно. Мясо на пропитанной соком лепешке, кусочек белого сыра, вино в пузатой кружке. Пригоршня орехов и винограда. «Объедки хозяйские», — понял Лука. — Я есть не буду, сказал же. Раб посмотрел на него тоскливо. — Я туда поставлю. Ты поешь, пожалуйста. Если голодный будешь, побьют меня. Лука прошелся взглядом по его лицу, пытаясь разобрать хоть что-то под тонкой лиловой тканью, и пожал плечами. Поднос стукнулся о скамеечку. Раб исчез. Лука устроился на кровати, ежась. Спина после дня на ногах болела чудовищно. На подносе мясо блестело от масла, бледно-розовое, сочное. «Жаль человека», — подумал Лука и сгреб с виноградного листа щепоть сыра.

***

Раб пришел с рассветом, посмотрел на порядочно опустевший поднос и мятое одеяло. Его глаза улыбнулись. — Иди за мной. Ждут тебя, — раб махнул рукой. На ней звякнули медные браслеты. — Кабан вкусный был, — заметил Лука, пока его вели по бесконечным залам, полным бодрых, снующих людей. Все они были здоровые, красивые, как на подбор. «Сокровища невольничьих рынков», — подумал Лука. — Ты его целиком не видел, кабана этого, — сказал раб на ходу, чуть не споткнувшись о моющего полы человека. — У нас на пиру такое было, гости ахали! Вынесли на блюде, вокруг пирожки в виде поросят из поросят, на клыках корзины с финиками… «Не варите козленка в молоке его матери», — подумал Лука мрачно, но перебивать не стал. —…а потом повар разрезал кабанихе бок и из нее вылетели птички. Настоящие! — Ни на кого не нагадили? — Нет, мы их палочками со смолой переловили. Гостям раздали. «Прийти домой и посадить в клетку птичку из кабанихи. До чего только не доходит народ в скуке своей», — подумал Лука, следуя за рабом сквозь занавеску из деревянных бусин. Их окутал темно-зеленый шелестящий полумрак. Вокруг было нечто вроде сада, с выстриженными под стены кустами. Над вазами покачивались цветы, c потолка свисали золоченые птичьи клетки. «Добро пожаловать», — говорили бородатые попугаи на разных языках. Совсем рядом с клетками журчал бассейн с фигурами жутких бровастых рыб по углам. Рыбы старались, бесконечно выплевывали густые пенные струи. Проходя мимо, Лука заглянул внутрь и разобрал на дне бассейна мозаику в виде девушек и сатиров. Вода рябила, и картинки будто двигались в танце. Над ними подрагивал радужный диск. Лука с трудом смахнул с себя тишину и прохладу, невероятный покой на груди. «Ни одной линяющей птицы, ни одного подвядшего цветка. Все свежее, яркое, хоть вой, лишь бы радости побольше выдоить. Расчетливое сластолюбие», — подумал он, глянул под ноги и замер. На дорожке темнели круглые звериные следы. Раб остановился в конце прохода, посмотрел на него, ожидая. Лука заставил себя идти. Он увидел ряды клеток. Пантер с едва заметными розочками пятен на черной шкуре, зевающих тигров с серьгами в ушах. Сытых, сонных, совсем не похожих на своих тощих цирковых собратьев. Одна рысь покосилась на Луку золотым глазом, прикинула что-то и плюхнулась на другой бок. Раб провел его дальше и оставил на кромке сада. — Тебе прямо между роз, там занавесочка будет. Туда иди. Шмыгнул куда-то. Пропал. В конце розового коридора что-то едва заметно колыхалось. Лука набрал в легкие побольше воздуха и шагнул внутрь. От первой статуи он вздрогнул. Выругался. Они тут стояли шагов через двадцать, каждая в своем алькове. Ничуть не походили на обычных римских образин. Здесь не было никаких пестрых узоров, неразбавленных красок. Только бережно выведенные тени, самый намек на румянец на щеках. Лука никогда не видел, чтобы кто-то так расписывал волосы. Протяни руку, и нащупаешь каждую прядку, медный отлив у виска. Под просвечивающими хитонами темнели пятнышки сосков, волосы между мягких мраморных бедер. «Погань», — подумал Лука и зашагал дальше, стараясь смотреть только на розы. Даже они здесь были неправильные, плотные какие-то, шевелились, хотя ветра не было, блестели под каплями мутной росы. Лука потянулся к одной, сам не зная зачем, раздвинул лепестки, обнажив серединку среди белых тычинок. Он услышал стук крови. Цветок бился в его руке. Цветок дышал. Лука отшатнулся. Цветок охнул, застонал капризным девичьим голоском. Между зубов-тычинок вытянулся длинный красный язык. Краем глаза Лука заметил, как что-то выглянуло из соседнего алькова, мелькнула нежно-розовая рука. Он зажмурился. Перекрестил проклятую тварь. Подождал. Тишина. Он открыл один глаз. Ничего не было. Роза как роза, чуточку примятая его пальцами. Из алькова ничего не торчало. Лука вывалился из коридора к самому подножью лестницы и поднял глаза. Прозрачная занавеска шевельнулась, и кто-то ступил на верхнюю ступеньку. «Нет. Этот не каменный. Этот точно живой», — решил Лука. Он едва мог разобрать его горло под жуткими лиловыми пятнами. Юноша лет двадцати посмотрел на Луку пьяно, рассмеялся и прошел мимо, прямо к розовым стенам. Лука хотел было окликнуть: «Не ходи, не суйся, там…», но юноша уже окунулся в коридор. Розы потянулись к нему, задыхаясь, лаская лепестками. Лука скривился и поднялся по ступеням.

***

Легкая ткань скользнула по нему, как волна. В комнате был полумрак, особое густое тепло, которое бывает только в местах, где всю ночь ласкались. На стенах блестели золоторогие быки, пол был устлан звериными шкурами. «Видимо, от тех львов, которым христиане в горло не лезут, — подумал Лука, примечая пустые чаши на столе. — А обставлено скромно. На удивление». — Ты на потолок посмотри. Лука задрал голову. Над кроватью висел круг гладкого серебра. Сбоку от него был бронзовый барельеф: кудрявый юноша среди цветов. «Нарцисс», — понял Лука и сплюнул. — Я думал, в доме богатого человека в лицо плевать положено? Лука зыркнул на хозяина спальни. Тот лежал, убранный куда пышнее прежнего, с губами, яркими от ласк, заспанный, разморенный в смятой постели. На руках не было ни одного кольца. «Спасибо хоть оделся чуток», — подумал Лука. — Обойдешься, — сказал он вслух. Хозяин хмыкнул. По-тя-нул-ся так, чтобы Лука увидел влажные завитки у него под мышками. — Хорошо спалось тебе? — спросил хозяин ласково. — Еда по вкусу? Лука пожал плечами. — Еда как еда, постель как постель. Я к тебе в гости не набивался. Сам меня притащил. Черт знает зачем. Хозяин глянул на него хитро и провел пальцами по бронзовой резьбе у изголовья. Металл запел под его рукой, словно лира, тихонько, тоже будто бы сонно. — Может, на христианина посмотреть хочу. — Что, львы надоели, попугаи приелись? — Лука плотнее закутался в свое рубище и поморщился. Спина так и не прошла до конца. В его возрасте одной ночью уже не перекроешь несколько беспокойных дней, оно ему молодому-то помогло бы едва ли. Хозяин посмотрел на него, прищурясь, покачал головой. — Что львы, львы не проповедуют. Ты же проповедовал? Когда тебя взяли у той попины? Лука смутился. — Просто поесть хотел. Хозяин подпер щеку рукой. — Попрошайничал? Попрошайничал, было дело. В тот день какие-то молодые люди пристали к нему, завалили вопросами, сказали, что купят поужинать, если Лука докажет, что Христос-де правда был Сыном Божьим. Он, дурак, и начал говорить, не заметил, как собрался народ. И тогда тот юноша спросил, почему не могло быть так, что Святая Дева на самом деле загуляла с каким-нибудь приезжим, а мужу со страху наплела, что это ангел Божий к ней захаживал. Лука возразил, что если бы молодая девушка при старом муже и правда «загуляла с кем-то», об этом бабы у колодца судачили б недели три. «Допустим, — сказал юноша. — Но могло же быть такое, что архангел у нее не единственный? Что был потом кто-то еще?» И зашевелилось что-то недоброе у Луки между ребер, во рту стало горько, железисто как-то. Он усмехнулся и сказал, что ни один человек не сторож женщине. Он спросил, знает ли юноша всех, с кем делила ложе его собственная мать. Спорщик вдруг побагровел, засмеялись люди. Откуда ж Лука, бродяга, знал, что юноша этот — сын веселой вдовушки, которая половину трибунов напривечала? — Часто гоняют тебя? Лука поскреб висок, вспоминая тумаки и блеск выхваченного меча. — Иногда. Хозяин слушал его, прикрыв глаза, наконец, сел, по-женски поправляя край своей одежды. — А зовут-то тебя как, гонимый мой? «Мой». Лука стряхнул это слово с очередным уколом мерзкой ноющей боли. — Лукой зовут, — пробормотал он себе под нос. — Как апостола? — Как апостола. Хозяин посмотрел в потолок, будто стараясь прикрепить это имя к немытой усталой фигуре. — Ты садись, — хозяин похлопал по краю постели. — Ты ведь устал, наверное? Лука отогнул краешек перины и присел, брезгливо вытянув из-под себя длинный черный волос (сестринский, не иначе). Хозяин комнаты все разглядывал его, закусив костяшку безымянного пальца. «Проснулся. Подобрался весь. Сам уже как зверье», — подумал Лука. — Насмотрелся? Что теперь? — Ничего. Позавтракать с тобой хочу. Лука вспомнил сыр и виноград, лепешку, распадающуюся от мясного сока. Сглотнул. — Откармливать будешь, как гуся? — он похлопал себя по животу. — Чтоб львам вкуснее было? — Львы больше телятину любят. Поросят молочных. Не-е-ет, Лука. Не для того я тебя позвал. Хозяин придвинулся к нему, положил ладони на плечи… Поцеловал накрепко. По венам заструился густой, лихорадочный жар, кровь загудела в ушах. Она прихлынула к коже, будто потянулась к… «Какое тебе дело к чему она потянулась? Какое тебе дело до цирков, до проповедей, до рабов его, вот он, здесь, протяни руку, узнай, какие его волосы на ощупь», — застучало в голове. Лука встрепенулся. Это было что-то звонкое, трескучее, как систр. Чужое. Мышцы его не слушались. Лука заставил себя поднять руки, оттолкнул хозяина со всей силы и скатился с кровати. Жар исчез. В голове стало ясно и гулко, как после особенно яркого, тревожного сна. Хозяин тряхнул головой, недовольно зажмурился, и на миг Луке померещилась полная чернота у него между век. — Совсем зажрался, — прошипел Лука, смахивая пыль с хитона. — Что, мальчиков мало тебе? Хозяин наморщил нос. — Это не «мальчики», Лука. Это юноши. Девушки иногда. — Все одно рабы твои. На ужин юноши, на обед девушки, а на завтрак, чтоб попоститься, и дед старый сойдет. Хозяин засмеялся и откинулся на спину в шуршащие пышные подушки. «Сам уже повадками как гетеры эти», — подумал Лука. — Ну ты же не раб? — Не тебе. Хозяин посмотрел на него пристально. — Не мне, — сказал он едва слышно. «Нехороший тон. Ей-ей нехороший. От такого жди колодки и цепь, тавро на коже», — подумал Лука, но хозяин ничего больше не сказал, просто задрал голову, глядя в потолок, на бронзового Нарцисса. — Ну и времечко ты выбрал быть христианином, скажу я тебе, — протянул хозяин наконец. — Для этого время всегда хорошее, — ответил Лука сухо. — Сейчас особо. В городе дышать нечем от тебя, от роз твоих. От роскошеств. — Что не так с моими розами? — Они дышат. В зрачках хозяина засветилась кошачья, искренняя радость. — Увидел? — Не увидишь тут. Странные они у тебя, на ощупь странные, будто не цветы вовсе. Дышат, говорю же. — Ды-ы-ышат, — промурлыкал хозяин, переваливаясь на бок. — И стонут. Что-то коснулось его руки. Хвост. Вроде львиного, с пушистой черной кисточкой и золотым колечком на конце. Хозяин заглянул Луке в лицо и оскалился во всю пасть. Хвост забился по пальцам. Лука взялся пониже колечка и дернул изо всей силы. Хозяин зашипел. — Он у меня живой все-таки, — сказал он сварливо, притянув хвост к себе. — Хорошо, что камней тут нету, да? Кидаться нечем? Нарцисс раздвоился на потолке. Зеркало потускнело. Лука поднял голову, посмотрел на пришельца сквозь подступающую тошноту. Будто чья-то рука нырнула в темноту под темечком, открыла какое-то окно, и все залил свет. Он вспомнил свою тихую, не мученическую смерть — от болезни и старости, в доме ученика, с записями под подушкой. Спину пронзило болью. — Ложись, Матай, ложись, тело такой памяти не любит. Он послушался, закрыл глаза. Пальцы прошлись по кривоватому хребту, знающие, деловитые. Боль лопнула, как волдырь, разлилась ненадолго между позвонков и исчезла. — Сам же говорил, что надорвёшься слово нести, — сказал пришелец, постукивая когтем по самому больному месту. — Приноровился за столько лет. Пришелец фыркнул. — Вижу, как ты приноровился. Весь кривой, как посох пастуший. — Ты сам не лучше. Ты, когда в тот раз приходил, весь гладенький был. — Уж извини, императору без морщин ходить неприлично, — пришелец развел руками. — Зарежут еще. Матай смахнул с себя чужую руку, сел, прислушиваясь к своему телу. Кое-где еще перекатывались зернышки боли. Пришелец посмотрел на него, растер что-то между ладоней, будто моя их в густом воздухе. — Дай тебе помочь. Пожалуйста. Мне не в тягость, — сказал он мягко и придвинулся снова. Второй поцелуй. Заискивающий, в уголок рта. Матай не стер его. Позволил касаться. — Что ты здесь забыл-то? — спросил пришелец задумчиво. — Если я кому из братьев скажу, что Его ученик опять по дорогам ходит, меня ж засмеют. Скажут, совсем заврался. Матай вздохнул. — Я Там был, — сказал он, указывая глазами на потолок. — Помню, что был. Но что было, не помню. Я помню, что радовался со всеми, когда Туда попал, Его увидел. А потом оно ушло. Стало будто за туманом. Садишься под дерево, а кроны не видно. Воду пьешь, а вкуса нет. Пришелец распахнул глаза. Не совсем все-таки черные, был в них какой-то красный отлив, как в некоторых дорогих камнях. И ресницы длинные, пушистые. Не бывает у человеческих мужчин таких ресниц. — Тебе стыдно стало? — спросил он удивленно, явно не понимая веса этого слова. «Так в лавке ювелира знатная женщина примеряет перстни, дивится дороговизне, не чувствуя, сколько труда лежит у нее на пальцах», — подумал Матай, улыбнулся невесело… и тут же обнял пришельца, притянул к себе. Пришелец замер. Его хвост застыл прямо, как у перепуганной кошки. — С садом ты расстарался, — сказал Матай, гладя пришельца по голове, стараясь не обращать внимания на запах его волос. — Правда расстарался. Соловьи свистят, тигры ходят. Но все же не то, да? Розы гимнов не поют. Попугаи просто повторяют, что скажешь. Плоды совсем не сладкие, да? По телу пришельца пробежала дрожь. — Жалко мне тебя. Пируешь через день, менад своих гладиаторами прикармливаешь, а голодней тебя есть ли кто? С сестрами вон кувыркаешься… Что, тоскливо без своих-то? Матай почувствовал, как чужая кожа пошла волнами, как изогнулись кости, и поцеловал пришельца, легко, наскоро, едва коснувшись губ. — Пусти! Пришелец отшатнулся от него, щетинясь крыльями, закрыв рот темной, когтистой рукой. «Такой же, как тогда, в пещере, — подумал Матай. — Только огонек между рогов горит поярче, от злости трещит, только крылья стали черней». Матай вытер ладони об одеяло. — Ну, теперь-то казнишь? — спросил он буднично. Пришелец фыркнул, втянул рога и крылья. Кожу накрыл тонкий льняной хитон. Только на кончиках ногтей остались едва заметные черные полосы. — Не-е-ет. Живи. Оно все равно недолго будет. Будет конец моим розам, гладиаторским боям, баням с гетерами. Будет христианский Рим. Мертвецов станут хоронить и под крестом и под венком сразу, чтоб наверняка. Наше мясо подъедят до крошки, перейдут на кости Его. Будет он, век падали. Не казню я тебя, Матай. Попрошу слуг тебя вывести. — Рабов. Пришелец поморщился. — Положим, рабов. Иди, куда хочешь. Только одну просьбу можно? Пришелец заглянул ему в глаза. — Позавтракаешь со мной? Матай потер переносицу. — Не отстанешь ведь? — Нет. «Совсем глупо искушает, нечистый. Неуклюжится», — подумал Матай и вздохнул. — Валяй. Тащи свои роскошества. Хозяин взмахнул рукой, и в комнату вбежал тот самый раб. Раб кивнул, хотя ему ничего не сказали, почти сразу же внес маленький столик. Лука долго шарил по нему глазами. Он не понимал, что такое лежало на блюдах, но пахло как съестное. Более чем. — Научить тебя? — Научи, — пробормотал Лука, водя пальцем по приборам. — Человечины ж нету тут? — Нету. Совсем. — А это? На червей похоже? — Птичьи языки. — А ложка тут зачем? Здоровая такая? Хозяин достал из корзинки большое яйцо, постучал по скорлупе и разломил ее надвое. В усыпанном перцем желтке темнел копченый птенчик. Лука принюхался. — Это точно можно есть? — Оно остренькое, попробуй. Когда они закончили, завтрак давно перешел в обед.

***

Шум вышвырнул его из сна. Рэй открыл глаза, полежал немного, прислушиваясь, но ничего больше не было слышно. «Приснится же. Рим, Колизей… Пошлятина какая. Ничего получше не могла придумать, ты, старая голова?» — подумал он, переворачиваясь на другой бок. В животе заурчало. «А что еще можно состряпать на духоте и овсянке?», — проворчало ему что-то. Рэй не нашелся что ответить.