Негатив пророка

Ее нашли под утро. Февральской ночью никто не обратил внимания на шум за окном: мало ли, снег опять сошел, когда тут крыши чистить, у санитаров и так куча дел. Она лежала на клумбе перед больницей лицом вниз. Левая нога вывернулась, торчала из грязной лужи. На пятке белел длинный шрам. На социализации девушка рассказывала, мол, ничего серьезного, просто наступила на обрезок трубы, когда купалась в озере совсем девочкой. «Тогда и увидела фей впервые», — вспомнил Рэй, кутаясь в прогулочную куртку. Лбом покойница упиралась в оградку. Ее волосы потемнели от крови, закрыли все, на что не надо было смотреть впечатлительным больным, но они все равно видели ее руки: скрюченные, глубоко прорывшие подтаявший снег. Между ее пальцев торчали пучки прошлогодней травы. — Опять, наверное, фею увидела. За ней пошла, бедняжка, — покачала головой пожилая сердобольная медсестра и тут же пошла на толпу, тараня всех мощным бюстом. — Не на что тут смотреть! Больные, в столовую! У нее всегда получалось что-то между «больные» и «родные». Рэю это казалось смешным. Он немного помедлил в толчее, обернулся. У оградки двое санитаров ждали, когда все разойдутся, чтобы погрузить труп на носилки. Рядом доктор Бернс пытался зажечь сигарету. Его руки дрожали. «Тоже ведь замаялся», — подумал Рэй, с неожиданным состраданием глядя на подрагивающие серые веки. Бернс недавно жаловался ему на волокиту со свежеприбывшими. «Предвесенний наплыв». В основном меланхолики и неудавшиеся самоубийцы, не выдержавшие четыре бессолнечных месяца. Теперь еще и это. На завтрак была каша. Яйца всмятку. Балагур тихонько рассмеялся, поймал гневный взгляд медсестры и замолчал. Потом они сидели в гостиной. Обхода сегодня не было. Кто-то читал. Одна старушка плела из цветной пряжи черепаху. За полчаса она ухитрилась расправиться с доброй четвертью панциря. Шуршал клубок. Тикали часы. Шелестели страницы. — Мне интересно, — сказал Рэй, откладывая «Приключения Оливера Твиста» (кто-то из патронов до трясучки любил Диккенса). — Где ее будут хоронить? — Родителям отдадут скорее всего, — ответил беззубый старожил. — В закрытом гробу. Она ж об ограду ударилась. Там мясо. Узнать нечего. — И все-таки… — спросил кто-то. — Почему? Они говорили об этом полушепотом, косясь на дверной проем. Мало ли, заглянет кто из санитаров, отчитает, пугаете-де друг друга. Девушкина соседка по комнате (ее семья была небогата, не могла себе позволить отдельную) бормотала, глядя в никуда прозрачными от слез глазами: — Она за последнее время поправилась сильно. Стала носить кофту мешком. Горбиться стала. Тогда балагур отозвал всех, кого мог, подальше от бедняжки. — Я возле санитарской ходил, — сказал он особым густым голосом. — Джонсон там сидел неживой совсем. Все вокруг стоят, утешают, печку развели, чтоб не слышно было. А он все сидит, повторяет: «Я же обещал, что женюсь». А потом пришел наблюдающий и погнал всех на прогулку. С клумбы смыли кровь. Оградка блестела. В снегу остался змеиный след от шланга. Опустевшую койку отдали кому-то из новоприбывших. Послеобеденный сон Рэю в тот день не давался. Он проворочался с полчаса, баюкая знакомый страх между ребер, с трудом выбрался из кровати и подошел к окну. На подоконнике стоялo его последнее «кружочное» творение — шкафчик из спичечных коробков. Три сверху, три снизу, три посередке, полоски картонки между слоями, чтобы ничего точно не смялось. Получилось вполне симпатично, не считая подтеки клея по бокам. Ручки из обрезков шнурка сидели надежно. Рэй открыл один из верхних ящичков, заглянул внутрь, пересчитывая. По донышку ползли четыре ленивые мухи. «Мне это сейчас нужно», — подумал он, достал парочку и проглотил не жуя. Он не сразу почувствовал на себе чужой взгляд. Обернулся. У порога доктор Бернс закусил губу, явно о чем-то задумавшись. «Не видел же? — подумал Рэй. — Не видел?» — Добрый день, Рэй, — сказал Бернс бодро. — Как там ваша коллекция? Рэй бестолково повел рукой в воздухе, проходите, мол, сейчас все покажу. — Где вы их только находите? — спросил Бернс, глядя на мух, деливших средний ящик с парой непонятных жучков, которых Рэй углядел как-то в углу гостиной. — Места знать надо. Бернс поставил «шкафчик» обратно на подоконник и повертел в пальцах карандаш. Его костяшки покраснели от холода. — А что вы дальше планируете делать? — Пауков собирать начну, — сказал Рэй так спокойно, как мог. — У меня в углу уже живет один. Бернс покивал, сверился с чем-то в блокноте. — Помнится, в прошлый раз мы с вами остановились на бабочках? — Да. Древние римляне думали, что душа уходит из тела в виде бабочки. — Почему именно римляне? Почему не что-то из более… ну… традиционных религий? — Не знаю. Бернс улыбнулся. В уголках глаз не было ни намека на морщины. — Рэй, если пациент говорит: «Не знаю», это значит: «Я не хочу об этом говорить». — Даже если так. Бернс замолк ненадолго, задумался, постукивая кончиком карандаша по зубу. — Я тут подумал… Вам не кажется, что все, что вы собираете, оно какое-то… Кошки, мухи, бабочки… Женственное какое-то? Рэй мысленно сосчитал до пяти. — Чушь какая, — голос все равно сорвался. — Как животное может быть женственным? — Ну, вы же историк, вы же знаете, что есть определенные… Коннотации. Извините. Просто, если я правильно все понял, вы не женаты? Рэй фыркнул и сел на кровать. — Женат я. Женился сразу после выпуска. Бернс приподнял брови. — И кто же эта счастливица? — История древнего мира. Философия иногда, когда часы были. — Неужели не нашлось никого поматериальней? — У меня времени на это нет, — он смерил взглядом Бернсовы голые пальцы. — Как и у вас. Только у вас вместо философии, не знаю, патанатомия какая-нибудь. Доктор замялся, провел рукой по карману. — Я все-таки немножко вас помоложе. И нет, я не совсем, как вы говорите, на патанатомии женат. Есть одна хорошая девушка, которая мне очень нравится. «Звучит так, будто он себе это каждое утро повторяет. За зубным порошком», — подумал Рэй. — А вы ей? — Что я ей? — Нравитесь? Бернс пожал плечами. — Не знаю. Не уверен пока. Рэй посмотрел на него, прикидывая. Бледно-серые глаза, бесцветные ресницы. Льняная накрахмаленная красота. Приятная, если тебе по вкусу хронический недосып и подросший вариант Тауэрских принцев. Какой-нибудь барышне очень даже могло бы понравиться. Бернс загнул уголок одной страницы, перешел на другую. — Скажите, а вам обязательно кушать их живьем? Ваших мух? «Конечно, — подумал Рэй. — Как там дядюшка говорил про свиней перед убоем? Сначала надо заболтать, успокоить надо». Рэй поправил край рубашки, заговорил ровно: — Не понимаю, что тут такого странного. Мы вот мертвечину едим каждый день, это, что ли, не странно? — «Мертвечина» сейчас абсолютно безопасна, в отличие от ваших… — Бернс указал карандашом на шкафчик, — …гастрономических изысков. Потом, есть всякие евреи. Или мусульмане там. Может, если вас так волнует вопрос «мертвечины», вам стоит перейти в иудаизм? Его улыбка не погасла, когда Рэй нахмурился. Эту шутку он слышал не раз. Конечно, чернявый, нос большой, глаза карие. Скажите, сударь, не жид ли вы, часом? — Иудаизм древняя и закрытая религия, — проговорил Рэй серьезно. — Мне там делать нечего. — А где есть? Во что вы вообще верите? «Вот так вот, запросто, — подумал Рэй. — Как спросить про любимый цвет или сорт пива». — А во что можно? Доктор закинул ногу на ногу, повел в воздухе карандашом, как фокусник волшебной палочкой. — Ну знаете. В святых. В ангелов. Ваш сосед, к примеру, в бесов верует. — А я нет, — процедил Рэй сквозь зубы. — Зачем так сурово? — Я не верю, что по миру шатаются бесы. Не верю, что они залезают в санитаров. А что до ангелов и святых, знаете, сложновато в них веровать. — Почему же? — Сколько больниц в их честь поназывали. Толку никакого. Доктор нахохлился и поправил жилетку. — Это вы зря. У нас очень хороший процент выздоравливающих. — А я тоже там буду? — Конечно. Рэй, послушайте… — Бернс взял его за руку, заговорил, глядя в глаза, вдохновенно. — Ваша беда в том, что вы в каждом видите врага. Я правда хочу помочь. Я хотел бы быть вашим другом. Рэй выпутал запястье из его хватки. Не брезгливо, просто неловко, когда так набиваются. Чужая рука осталась лежать на его колене. Бледные пальцы сжались, разжались снова и скользнули обратно к хозяину. — Хорошо, а вот в Бога вы верите? В обычного христианского Бога? — В Боге нет ничего обычного. — То есть да? — Скорее да. Доктор кивнул. — А после смерти? Что с вами будет? — спросил он без передышки. — Буду лежать в могиле. — А потом? — Разлагаться буду. Останутся кости. — А потом что будет? — Ничего не будет! Рэя бросило в холодный пот. Он понизил голос. Так, так. С докторами нельзя кричать. С ними вообще голос повышать нельзя. — Будет земля. Черви будут. — А ваша душа? Рэй отвернулся, поскреб заросшую щеку. — Не знаю. Не думал об этом. — А все-таки? Куда вы попадете, как думаете? Что-то заплясало под ложечкой, поднялось по горлу и вырвалось из груди. Рэй закричал. Во всяком случае, ему показалось, что закричал: — Откуда я знаю? Я что, на Господа похож? Я еще не так головой тронулся! Что хотите, то и пишите, Ад, Рай, Чистилище, Аид, что вам больше по вкусу! Доктор смотрел на него, не отрываясь, почти не мигая. Только карандаш бегал по странице, покрывая бумагу тонким убористым почерком. Наконец Бернс достал из кармана часы и захлопнул блокнот. — Извините. Я не хотел вас огорчить. Я правда не хотел. Извините, — сказал Бернс мягко. «Вкрадчиво так, будто на него сейчас бросятся, горло перегрызут», — подумал Рэй с отвращением. — Да ничего, — пробурчал он под нос. — Я вам принесу лекарство, хорошо? Дверь закрылась бесшумно. Рэй вздохнул. Шиш ему сегодня, а не прогулка. Он забрался под одеяло, прикрыл глаза. Сердце потихоньку успокаивалось. Не объяснишь ему это все, дурачку молодому. Ни за одну беседу, ни за три, ни за тысячу. Он же образованный джентльмен. Приличный джентльмен. Получил лечебницу в наследство от родителей, жениться вон собирается. В церковь ходит хоть иногда. Куда ему понять, каково это, когда жизнь дается с трудом чудовищным, когда кругом одни советы с приказами: учись хорошо, строй карьеру, ходи в клуб, это тихое место для джентльменов, у которых в родне сплошные графы с баронами. Если справишься, похвалят скупо, мол, большой молодец, не проедаешь остатки состояния, поздравят, когда сестра выйдет замуж. Спросят, когда у тебя самого будет жена, когда будут дети. Рэй чувствовал подступающую мигрень, просто лежал, ожидая лекарства, тяжелого сна без сновидений. «Я не могу умереть, — решил он твердо. — Я не хочу все это снова. Я не выдержу».

***

Рэй лег на живот, уткнулся лицом в подушку и закрыл глаза. Только привыкнешь к рутине, к отбою, а вместо него тебя тащат черт знает куда. Сегодня они долго тряслись по оттаявшей дороге. Рэй с трудом держал голову ровно. Раствор, который Бернс дал ему перед выходом, был крепкий. Через окно он еле различал людей в легких жакетах, зеленеющие деревья. В город приходила весна. Кэб остановился у здания медицинского университета, старого, лепного, со статуями ученых мужей в мантиях и со скальпелями. Рэй подумал, насколько смешно ваять в таком стиле мужичка, когда-то открывшего хороший препарат от подагры. Один его знакомый скульптор называл это «резать под Платона». Усатый швейцар заставил Бернса расписаться в книге для посетителей. На Рэя он обратил не больше внимания, чем на фальшивый скелет или какой-нибудь глобус. Рэя протащили по паре коридоров (он даже ухитрился ни разу не споткнуться о местные ковры), толкнули дверь в залитую светом аудиторию. Здесь были люди. Дюжина очкастых, лысеющих джентльменов в белоснежных халатах. Рэй завертел головой, пытаясь понять, куда ему садиться. Бернс взял его за руку, подвел к новенькому фонографу с прозрачным рупором, похожим на ангельскую трубу. Усадил на стул. Ручка закрутилась, оставляя на пальцах незнакомого доктора пятнышки машинного масла. — Назовите свое имя, пожалуйста, громко и четко. — Рэй Мэйнард Мериотт. — Полных лет? — Пятьдесят девять. А потом пошло копошение в его бедных мозгах, вопросы, оценки, ремарки на латыни. Рэй довольно хорошо знал латынь, но рубленый язык медиков был ему чужд. Есть ли семья, есть ли больные среди родственников, есть ли супруга, почему нет, были ли венерические заболевания… На этом вопросе Рэй поежился. Он помнил, как его проверяли на сифилис, перед тем как положить. Сколько циферок на бумажке, сколько будет шесть умножить на восемь, в чем логическая связь между словами… — Нет-нет, у Рэя нет желания вредить людям, его интересуют исключительно животные. Один из врачей посмотрел на Бернса поверх очков в тяжелой черепаховой оправе, переспросил суховато: — Рэя? Бернс запнулся. Прикусил язык. «Видимо, брудершафт с пациентами медикам все-таки неприличен», — подумал Рэй довольно. К концу допроса Рэй клевал носом. В животе урчало. На одной из передних парт он заметил вазочку с печеньем в виде шотландских терьеров, тарелку с огуречными сэндвичами и литой кофейник. — Доктор Бернс. Пожалуйста, — Рэй тихонько коснулся его рукава. Бернс отдернулся, посмотрел на него всполошено. — Можно? Кофе. Я усну сейчас. Бернс окинул кофейник задумчивым взглядом. Кивнул. Кофе обжег язык, но ему было все равно. Рэй сидел, откусывая головы печенюшечным терьерам, — детская привычка, чтоб не мучились, — слушая Бернсовы восклицания, стук цилиндриков для фонографских записей… Жужжание. Рэй завертел головой. Здоровая муха влетела в открытое окно, сделала над аудиторией круг, потом еще один, и исчезла в завитках на люстре. После этого она пролетела над докторами и села на чье-то оттопыренное ухо. Джентльмен тряхнул головой, почесался, и муха взвилась над ним и отправилась дальше. Рэй почти не дышал. Муха снизилась над его чашкой, но ничего интересного не учуяла. Она опустилась ему на колено, засучила лапками, переливаясь зеленым и синим. Рэй накрыл ее ладонью, сжал пальцы и машинально отправил муху в рот. За его спиной кто-то прочистил горло. Он обернулся. Бернс посмотрел на него строго, но ничего не сказал. Рэй так и не понял, чем все закончилось. Вроде бы Бернс был доволен. На обратном пути он затащил его в кафе, заказал обед им обоим, отмахнулся, когда Рэй попытался встрять, что денег с собой не взял. — Вы заслужили. Рэй ел деревянный бифштекс и суп с сухариками, но вкуса почти не чувствовал. За большим стеклянным окном он видел всю улицу: мальчишек-газетчиков, свистящего полицейского, важного круглого джентльмена с важным круглым биглем на поводке. Чуть не расплакался тогда. Бернс, к счастью, ничего не заметил. Сейчас, лежа на пропахшей потом койке, Рэй мог себе позволить такую роскошь, но глаза были сухие совершенно. «Чего бы вы хотели больше всего на свете?» — спросил старичок-доктор с волосатой родинкой на подбородке. Рэй ответил что-то безопасное, что хотел бы выздороветь, вернуться в общество. Вранье. Он хотел бы погулять по городу, долго, пока не заболят ноги. Может быть, остановиться у одного из тех уличных лотков, где крендели висят на деревянных крючках, как шарфы или шляпы. Потом поесть чего-то более основательного, чего-то, что не каша и не суп из сельдерея. Он хотел бы… К лицу прилила кровь. Ему вспомнился недавний, яркий-яркий сон. Теплая кожа. Хитон, сползший с плеча. На бедрах, на темных волосках — капельки душистого пота. Рука сама нырнула под одеяло. Через десять минут он плюнул на это дело и выругался, глядя в потолок. Внизу живота было пусто. Иногда реденько что-то вспыхивало, но тут же гасло. Все равно что ловить по комнате солнечного зайчика. Рэй сгреб пальцами жирные складки на боках. Несколько месяцев назад их точно не было. Голова не кружилась каждый раз, когда он слишком быстро вставал с постели, сердце не заходилось после пары лестничных пролетов. «Не тело. Бесформенное что-то. Бесполое», — подумал Рэй и зажмурился. В мозгу мелькнула глупая мысль. Вот залезет он на крышу, вот прыгнет, будет ли тогда что-нибудь? Кровь там или хруст? Или он просто шмякнется на землю, как куль тряпичный? Он сел перед окном, посмотрел было на спичечный шкафчик, но решил, что не голоден. Солнце медленно скатывалось за деревья. Близилось время полдника.

***

Это случилось через неделю после консилиума. Посреди ночи, спустя три часа после отбоя. Рэй услышал, как часы в коридоре пробили один раз, и кто-то, чертыхаясь, открыл его дверь. Доктор Бернс посветил на пол керосинкой, шагнул в комнату нетвердо. «Какого черта ты не дома?» — подумал Рэй и спустил ноги на пол, нашаривая в темноте тапочки. Бернс дошел до стула, глянул на открытую дверь с тоской моряка, отходящего от родных берегов. Рэй молча встал и запер ее. Бернс поставил лампу на стол и поднял руку. Свет выхватил коричневый бутылочный бок. Острый кадык задрожал. Бернс пил долго, наконец, выдохнул и протянул Рэю бутылку. — Будете? Он догадывался, что после вечерней микстуры и алкоголя будет спать до обеда, но отказываться не тянуло. Рэй провел рукавом по горлышку, сделал глоток. Бурбон или коньяк. Древесное что-то. Точно не дешевое. — Что-то случилось? — спросил Рэй осторожно. Бернс медленно покачал головой и опустился на краешек койки. — Ничего необычного. Ни-че-го… Бернс вдруг скрючился, сжал виски. — На что я вообще надеялся? — Доктор? Бернс повернулся к нему, заморгал тупо, мол, это я, что ли, доктор? Его лицо подрагивало. — У нее же мать больная, отец умер давно. Конечно, она выбрала того, кто побогаче, — Бернс достал из нагрудного кармана часы, потряс ими у уха, явно не разбирая, кончился завод или нет. — И самое смешное знаете что? Мой друг, который тоже к ней сватался, позвал меня выпить с ним и с ее женихом. Бред, не правда ли? На этом Бернс опустил голову и умолк. Минуты шли. Рэй слышал, как тикали часы, как потрескивал огонек в керосинке. Вдруг Бернс выпрямился, запустил руку в карман. Что-то яркое мелькнуло в его пальцах. Скальпель. Рэй замер. В животе все обледенело. Доктор подтолкнул очки к переносице. — На живот, хорошо? — спросил он каким-то детским, деловитым голосом, будто обсуждая правила новой игры. Рэй молча смотрел на свет на кончике скальпеля. «Зарежет ведь, пьяная свинья, — зашептало ему что-то. — Зарежет, а потом скажет, что ты сам скальпель стянул, кишки себе выпустил». Острие уткнулось между пуговиц, чуть выше пупка. Руки у Бернса не дрожали. — Я сказал, ложитесь на живот. Все было какое-то странное, смазанное, будто в синематографе, где видны только очертания людей и предметов. Вот опустилась на пол бутылка. Вот Рэй забрался на кровать, уткнулся в подушку щекой. Вот с него стянули штаны, задралась рубашка… «Ничего, сейчас он увидит старое, дряблое, сплюнет, изобьет, может быть, но он не станет, не станет, не станет, это же смешно, у него же не будет взаправду…» — думал Рэй, глядя на огонек в захватанной лампе. Цепочка от часов мазнула его по спине. Он почувствовал что-то липкое, запах камфоры... Он закусил край наволочки и расслабился прежде, чем ему приказали. Боль была дурацкая. Раздражающая, как если комариный укус расчесать. Завтра, наверное, будет кровить, но не страшно, не из-за чего там кровить. «Либо ты у него первый, либо он всегда, когда пьян, куда надо попасть не может», — сказало ему что-то. У него за спиной завозились, пристраиваясь заново. Чужая рука опустилась перед лицом. Между пальцев все еще блестело лезвие. Бернс все сделал быстро. Почти беззвучно. Только ближе к концу прошипел что-то сквозь зубы, уткнулся носом ему в висок. Рэя обдало запахом его волос, запахом костра и бурбона… Его отпустили. Слезли. Бернс, кривясь, достал платок (белый, с голубыми галочками) и вытерся. Звякнула пряжка ремня. Рэй долго лежал, чувствуя, как между ног стекало мокрое, щекотное. Шагов не было. Не захлопнулась дверь. Бернс сидел рядом, глядя на носки своих туфель. Из его нагрудного кармана торчали очки. Рэй подтянул штаны, почти не поморщился, садясь. — Доктор? Бернс не ответил. Его спина задрожала, спутанные волосы закрыли лицо. Он расплакался совсем. Рэй обнял его, сам не зная зачем, погладил по голове. — Сэр, вам проспаться надо. Поздно уже. Вы выпили много. Бернс всхлипнул всего разок, кивнул и ушел, пошатываясь. Рэй забрался в кровать, натянул на себя одеяло, краем глаза заметил что-то белое около стула. На полу в квадратике решетчатого света валялся грязный платок.