Негатив пророка

Очередная страница отправилась под доски. Он долго сидел на полу, покусывая гусиное перо. «Шифр нужен», — шепнуло ему что-то. Он знал. Этим он и занимался сейчас в душной комнате: перебирал значки, сокращения, менял местами буквы алфавита. Все казалось слишком простым, потяни за один символ, и развалится, как плохое вязание, а там ниточки потянутся к нему, от него к ученикам, к друзьям и знакомым. Он открыл окно, но легче ему не стало. Солнце уже скрылось, небо казалось тяжелым, обвисшим из-за туч и щербатой, хитренькой луны. Пахло летом и пылью. На соседней улице орали пьяные. Они там орали всегда: известное дело, на весь проулок три публичных дома, четыре кабака. Франциск запер ставни, сел на кровать и заткнул уши. Он не помнил, когда начал бояться каждого шороха, закрывать окно даже днем. Как-то раз он набрал тряпок, забил щели, но даже так откуда-то набился проклятый солнечный свет. «Нет, не света ты боишься. Запаха», — шепнуло ему что-то. Франциск глянул на пустую кровать в соседнем углу. Память заворочалась и с неохотой выплюнула лицо бывшего соседа, да даже не лицо уже: месиво ожогов и ссадин. Только глаза были прежние, запавшие, чудовищно светлые. Несчастный покаялся. Все равно получил позорный столб, потом еще месяц каторги. За что его забрали? Никто не знал. Поставили в вину какую-то чушь про колдовство, про осквернение гостии. Франциск зашептал слова молитвы. Сердце не унималось, ныло тяжело, по-стариковски. Он посмотрел на пол. Доски над тайником легли ровно. Точно ровно? Да, точно, но никогда нельзя сказать наверняка. У слуг Инквизиции глаз наметанный. Франциск отвернулся к стене. Сегодня он сослался на больной живот, выпил настойку из освященных трав, которую ему всучил их сердобольный, вечно всполошенный дьякон. Ему Франциск и поручил тащить послушников на главную площадь. Должен же кто-то следить, чтоб они не пронесли с собой винцо, не завернули потом черт знает куда. В дверь застучали. Франциск вскочил с постели. — Что? — слово вышло сипом. Он отдышался, переспросил снова, ровнее. — Что случилось? Дьякон заглянул в комнату через щелочку. — Тут странник пришел, остановиться хочет? — проговорил он неуклюже. — На одну ночь всего? На улице тучи ходят? «Да, ходят, важные, как купчины пузатые», — подумал Франциск, протирая глаза. — Святой человек. На одну ночь всего. Можно? Франциск вздохнул. Знал же, что жили кучно. Тут бы порадоваться, что между слугами Божьими яблоку упасть некуда, да трудно оно сейчас: нищее время. Голодное. Из подношений обычно еда или худая скотина, свечи и те мышами погрызенные. — Пускай заходит. Дьякон шмыгнул внутрь с ворохом белья наперевес и принялся застилать постель. Странник вошел следом. Огляделся. Его карие, удивительно молодые глаза улыбнулись. Он скинул в угол дорожный мешок, поставил туда же посох с верхушкой, похожей на кошку с раскрытой пастью — Франциск даже с кровати различил уши и кончик высунутого языка. — Спасибо большое. Дьякон улыбнулся страннику, ушел нехотя. Закрылась дверь. Франциск прошел к шкафу, поставил на полку книгу из обычной своей стопки на полу и незаметно достал из стаканчика кусок мела. После этого он шагнул к порогу и очертил вокруг него неровный меловой круг. — Именем Божьим ты не переступишь эту черту, — прошептал Франциск одними губами и вернулся под одеяло. Подумав, свесился с кровати, обвел и ее. «Все одно лишним не будет, — решил Франциск. — Если просто бродяга, пускай думает что здешние монахи со страху совсем умом тронулись. Если же нет…» За окном загрохотало. По мостовой зашуршали дождевые нити. Франциск долго лежал, ворочаясь, молясь своему святому, чтобы тот дал ему заснуть. — Не спится? Он не ответил. — Интересные места у вас… — Мне завтра вставать рано, — сказал Франциск сухо. — Тебе тоже. Сам заснуть не можешь, хоть мне не мешай. Странник повиновался. Франциск наконец-то устроился как следует. Ему уже начало сниться что-то про двор его матери, про покрытый ягодами малиновый куст, когда в нос ударил сладкий густой запах. Франциск глянул через плечо. На половицах у окна ветер терзал розовые бутоны. Плотные, пунцовые, как платья нынешних модниц. «Сухие, на листьях ни капельки… Что это? Откуда?» — подумал Франциск, давя тошноту. Странник подобрал подол рубища, присел возле роз, поднял одну. Лепестки налились цветом на его ладони, роса заблестела. Франциск поднял было руку, чтобы перекрестить его, но тут странник зажмурился, почти захныкал: — Не надо. Пожалуйста. Франциск не шевельнулся. Странник бросил розы и в два счета оказался у края мелового круга. — Зачем пришел? — спросил Франциск, отодвигаясь от него, насколько мог. Странник глянул поверх локтя, хитро, почти не поднимая век, и взмахнул рукой перед лицом. Пропали заплаты на рубище, слишком аккуратные, из пестрой, цыганской какой-то ткани, пропали седые пряди, неглубокие фальшивые морщины. Потемнели руки. Вытянулись рога. Странник улегся на живот, изогнулся. «Тьфу ты, будто одеться не судьба», — подумал Франциск, отводя глаза. Странник пожал плечами. — Что ты там не видал? Франциск покраснел. Не на такое он насмотрелся по монастырским купальням. Что там обычно, ну, дряблые зады, ну, прелести обвисшие. Никаких очертаний позвонков под нежной, залюбленной солнцем кожей, никаких черных линий вдоль лопаток. — А то мало ли. Есть же среди вас те, кто, даже когда нужду справляют, за самое дорогое не держатся, — проговорил странник, приподнявшись на локтях, поглаживая себя по груди. — Грешно-о-о, мол. Франциск посмотрел на пружинистые волоски под его рукой. Сплюнул. — Я тут заглянул в твою библиотеку, — странник кивнул в сторону половиц. — У вас за одну такую страницу уже под суд тащат, разве нет? Франциск вздрогнул, вспоминая обугленные тела. В огне никто не корчился. Инквизиция в своем безграничном милосердии приказывала либо душить несчастных до сожжения, либо подкладывать сырые поленья, чтобы еретик задохнулся в дыму, прежде чем огонь доберется до кожи. «Такое у нас нынче милосердие. На плахе вывернутое», — подумал Франциск, комкая одеяло. Он все равно встречался со знающими людьми, где попало, обычно по кабакам. За одним столом купец показывал покупателю устройство отравленного кинжала, а за другим Франциск и его собратья обменивались свитками и свертками, книгами в безликих фальшивых переплетах. Тихо, таясь за кувшинами, точно преступники, впрочем, что, преступники они и были. — Столько слов сказал, а ни до чего не договорился, — бросил Франциск. — Если уж торгаш, говори сразу, с чем пришел. Говори, во что мою душу ставишь. Он не знал, как ему удалось не перекреститься после этих слов. Странник хмыкнул, потянулся. — Жестокий ты человек, Франциск. Искушения меня лишаешь. Оно ведь у нас самая сладкая часть. А насчет цены, это как посмотреть, если по деньгам… — Деньги мне не нужны, — отрезал Франциск. — А покой? Покой, который можно купить за деньги? — Такого мне не надо. Странник усмехнулся, взмахнул рукой, и глаза Франциска закрылись. Цветные пятна под веками заплясали, разгораясь, сплетаясь во что-то новое, четкое. Он увидел ровные грядки, толстое, сонное пугало с вороной на шляпе, окошки с круглыми цветными стеклами, похожими на бутылочные донца. За ними проступил резной шкаф с приоткрытой дверцей. На торчащем свитке чернел краешек абзаца из редкой, безумно желанной книги. Франциск стиснул зубы и развернул недавний кошмар — клетки в корке ржавчины и засохшей крови, бритые головы в белых колпаках, звон цепей, неровную, спотыкающуюся процессию, и во главе всего этого, на возвышении, закопченный столб. Франциск распахнул глаза. Странник смотрел на него с жалостью. — Вот и зачем все это вспоминать? Что тебе до них? — Трусливо это, — покачал головой Франциск. — В огороде куковать, когда других по подвалам рассовывают. — Трусливо, а с ума сойти не трусливо? — фыркнул странник. — Без него обычно и сходят, без покоя-то. Скоро у вас вся страна превратится в приют для умалишенных. Франциск посмотрел на него исподлобья. — Будто не твоих рук дело. — Не то чтобы моих, — сказал странник кокетливо. — Мои братья и сестры без меня хорошо справляются… Он щелкнул пальцами. Тени на стенах зашевелились, распадаясь, точно дождевые червяки, если рассечь их лопатой. Франциск не мог понять, что именно они изображали. Кажется, он видел рога, руки, волны бесплотных волос. Тени поползли по полу, сгущаясь, обрастая звуками: тоненьким, дребезжащим смехом, крысиной возней, дыханием какого-то большого невидимого зверя. — …ходят к вашим святошам, нашептывают, что кругом одни ведьмы. Черти одни. — Зачем? — спросил Франциск, поджимая ноги от одной особенно прыткой тени-змеи. Странник подцепил ее когтем за хвост, и змея плюхнулась на пол с едва слышным шорохом. — Страхи откармливают. Вы же откармливаете гусей к Рождеству? «До Рождества еще дожить надо», — подумал Франциск мрачно, вслух спросил: — А сам-то ты чем кормишься? Не страхами ведь? Странник потянулся к нему, так близко, как позволял круг. Оскалился. — Угадай. «А что тут гадать, сам же пришел в чем мать родила, — подумал Франциск. — Впрочем, какая у черта может быть мать». — Ты местом ошибся, — процедил он. — Публичные дома у нас на соседней улице. Сходи, попробуй. За тебя там дорого дадут, наверное. Странник вовсе не обиделся, отмахнулся только. — Это разве публичные дома! Так, домишки. То ли дело в Риме, — он стрельнул на Франциска глазами. — Я там как-то соревновался с женой моего брата, когда императорствовал. За кого больше дадут. Франциск замер. «Императорствовал». Слово сдавило затылок, впилось в виски невидимыми иглами. — Я соскучился, праведник. Комната поплыла перед глазами. Вокруг него зашумела буря, задрожали стены из роз, в голове вспыхнул поднос с кушаньями, которых он, бедный Матай, не видал никогда. — Мы с тобой так чудесно тогда позавтракали, — проворковал гость. Матай не заметил, как соскользнул к нему на пол. Пальцы сами зарылись во вьющиеся черные волосы. Тело вздохнуло устало, заговорило на языке, который умер за века до его рождения: — Зачем это все. Зачем опять прилип? Гость зажмурился под его рукой, замурлыкал, когда его поскребли за ухом. — Три поцелуя, помнишь? Матай кивнул. Он помнил. Два краденых. Один дареный. — Торговаться будешь? Мало тебе? — спросил Матай беззлобно. Гость развел руками. — Буду. Такая моя работа. Матай откинул голову, ударился затылком о кровать. Он засмеялся страшно, безумно, как смеялся когда-то в темной пещере. Усталость навалилась на него разом, тяжелая, как мельничный жернов. «Вот, значит, как. Двадцать лет ходить по пыльным дорогам, умереть от болезни, без смысла, без мученичества. А потом снова скитаться, львам в глотку лезть. Зачем? Чтобы родиться в темное, грязное время, всю жизнь уворачиваться от чумы и костра», — думал он, смеясь, не заботясь о том, что по щекам текли слезы, что гость слышал каждое слово. Матай обнял гостя покрепче, оскалился ему в лицо. — Иди сюда. Дам тебе хоть четвертый, хоть пятый, хоть сотый. Иди сюда. Гость склонил голову набок. Нахмурился. — Хоть знать буду, за что наши бабы душу продают. Давай, пока я не одумался. Воруй, — сказал Матай, забираясь обратно на кровать. Доски скрипнули. Матая обдало теплом чужого тела. Так быстро появляются искры, если чиркнуть огнивом, вот, в одну секунду нет ничего, а в другую уже пляшет веселое желтое пламя. Он никогда не думал, насколько это неловко, открывать кому-то колени, лежать, пока у тебя устраиваются между ног. — Будет не больно, но лучше не смотри. Матай и не собирался. Что он там не видал, кто бы вообще стал смотреть, когда к тебе так ластятся, мурлычут. Внутрь толкнулось что-то совсем не похожее на человеческую плоть: прохладное и раздвоенное, будто тоже рогатое. «Конечно, с чего бы у чертей там все должно быть по-человечески», — подумал он, ежась. Хвост обернулся вокруг его колена. Матай почти не шевелился, просто смотрел на линии чужого лица, на четко очерченный приоткрытый рот, на завитки волос над висками. «Философ, теоретик вечный», — подумал он зло и обнял гостя за шею, уткнулся носом ему в плечо. Розового масла не было. Был только запах пота и нагретой солнцем уличной пыли, очень человеческий, самый земной, который Матай когда-либо слышал. Внизу живота разрасталось тепло, плотное и круглое, как шар света в той далекой, давно уже засыпанной пещере. Из-за губ показались кончики клыков, заострились рога. Когти пропороли тюфяк до пропитанной потом соломы. Шар внутри вспыхнул, рассыпался цветными искрами, как те блестящие бумажные петарды на свадьбе короля, и тут гость изогнулся, выпустил из-за спины крылья. Глаза на них зажмурились, задрожали бесчисленные веки. «Дотянуться бы, погладить каждое. Поцеловать», — подумал Матай, но гость уже повалился рядом, откидывая со лба волосы. Крыло мазнуло по груди и пропало. Матай провел рукой по рваным следам на тюфяке. Гость лежал рядом, разрумяненный, с блестящими, голодными глазами. Его грудь ходила ходуном. Матай поцеловал его в лоб, погладил по лицу. Рука скользнула дальше, по горлу, по плечу, с бока на бедро. «Живое все. Теплое. Одно переходит в другое», — думал Матай зачаровано. Гость замурлыкал громче, чем когда бы то ни было, сонно помахивая хвостом. — Послушай, — Матай отвел от лица пушистую щекотную кисточку. — Чем ты вообще занимался, там, наверху? Из-за чего пал? Гость тихонько застонал, нашел, мол, о чем спрашивать, хорошо ведь лежим. — Из-за чего обычно падают? Мало ли. Может, потому что с дочерьми человеческими гулял. Или с праведниками лишнего любезничал, — проговорил он лениво, будто не заметив, как Матай поморщился. — Может, потому что сильно любил, когда передо мной ниц падают. — Нет. — Что нет? Пояс-ни, — спросил гость весело и ущипнул его за бок. Матай потер покрасневшее место. «Играть его тянет, посмотрите-ка. Как этих его пантер римских после ужина», — подумал он. — Не почет тебе нужен, — проговорил Матай, пропуская между пальцев чужие волосы, еле сдерживаясь, чтоб не зарыться в них лицом. — Ты хочешь, чтобы людям с тобой было как за щитом. Этим кормишься. — А че-е-ем еще тут кормиться, что тут есть слаще? — прошептал гость, водя по его животу растопыренными, когтистыми пальцами. — Совсем как нищий уже, — продолжил Матай тихо. — Праведники не даются, так ты любую гниль тащишь, всё тебе по вкусу. «Люби меня», вот и все, что ты говоришь, так или иначе. Гость распахнул глаза. Рога заострились, между ними взвилось синее пламя. Гость прижался, обвил Матая руками и ногами, целуя куда попало, шепча беззвучно. Ему не надо было говорить вслух. Его настоящие голоса зашелестели у Матая в голове: густой рокот, совсем не похожий на обычное мурчание, звонкая птичья трель, и хотя слов не было, Матай понял все прекрасно. «Да, да, люби меня, поклоняйся мне». За окном закричали петухи. Гость дернул головой, вгляделся туда, где за крышами ворочалось розовое, умытое солнце. — Не волнуйся. Встанешь как обычно, без похмелья. Слово инкуба, — гость потерся щекой о его плечо. — Просыпайся, праведник. Франциск сел в кровати. Рядом никого не было. Усталости он не чувствовал, будто проспал всю ночь без сновидений. Пол вокруг его кровати был чист, чужая постель исчезла. Между ставен пробивался золотистый полуденный свет. В комнате чудовищно пахло розами.

***

Дверь захлопнулась за спиной и закрылась на засов. Комната оказалась небольшая, с зарешеченным окошком под потолком. В углу валялся ворох соломы. На стене поблескивало кольцо для кандалов. Франциск прошелся взад-вперед, засунув руки в карманы. Голова гудела. Он чувствовал себя так, будто полтора часа пытался втолковать что-то кучке умалишенных. Судьи не давали ему продохнуть, сыпали вопросами, слишком простыми и невероятно сложными: что такое душа, что делает из праведника святого, в чем суть греха. Они шелестели его записями (шифра придумать он так не успел), цеплялись за слова, вытягивали из них значения, которых Франциск никогда не вкладывал, да и никто в здравом уме не мог вложить. Наконец им наскучило его бормотание, и один из них, чернобородый коротышка с водянистыми глазами, достал из стопки лист, принялся читать: — Ясно написано, «летал со мной на шабаш верхом на козле». И потекли безумные в своей нелепости обвинения, про пожирание младенцев, про зелья из помета Сатаны, про сношения с ведьмами. Франциск не выдержал. Уголки его губ задрожали. — Неужто так весело там было? — пророкотал коротышка, а Франциск улыбался, не мог не улыбаться, фыркнув, спросил, откуда они только взяли такую чушь. — От господина Николаса Тоде. Знаете такого? Улыбка сошла с губ. Он помнил Николаса, они пару раз менялись сочинениями запрещенных богословов. В последний раз Франциск видел его в том кабачке, пропахшем перебродившим пивом. «Три недели назад», — подумал он, холодея. Он представил себе Николаса с вывернутыми ногтями, со сползшей от кипятка кожей, растянутого на дыбе, выкрикивающего любые, любые имена, лишь бы ему дали, наконец, умереть. — Это подтвердили… Имена, имена, имена, друзья, знакомые, те, кого Франциск в жизни видел-то пару раз. Он стоял, оглушенный. Он ничего не мог ответить. И тогда главный судья, густоголосый, с безрадостным квадратным лицом, встал из кресла и сказал: — Подумайте. Я считаю, что вы вполне способны на искреннее покаяние. Подумайте. Святая Инквизиция дает вам срок до рассвета. Франциск пнул ворох соломы и чихнул от взвившегося желтого облачка. «Покайтесь, как же, — подумал он. — Постойте у позорного столба денек-другой, в белом колпаке, шутом для толпы. Покайтесь, чего вам стоит, достоинство ведь пустячок, малость такая. На высоких чинах так вообще заноза». Он хорошо помнил, как его гнали мимо пыточных, мимо криков и хруста, клокотания кипятка… Детского плача. У одной из дверей дрожал мальчишка лет тринадцати. Обычный крестьянский мальчишка, одетый в домотканину, с обожженным солнцем лицом. Франциск таких много видел на рынках, у родительских прилавков. Молодой инквизитор положил мальчику руку на плечо, вдруг вскинулся, будто услышал что-то, сжались беспокойные пальцы. Инквизитор посмотрел на Франциска с каким-то жалким, воровским бахвальством. Что, мол, ты сделаешь, старик, что сделаешь-то? Мальчишка всхлипнул, опустил голову, пряча лицо в отросших волосах. «Ад самодельный, еле сколоченный. Детей бы хоть пожалели, ироды», — подумал Франциск, отгоняя воспоминание, вместе с уколом бессмысленной вины. Сердце не слушалось. Он знал: если его станут пытать, оно не выдержит, разорвется совсем. «Тем лучше», — подумал он, лег на солому и закрыл глаза. Что-то зашуршало. Бок обожгло теплом. Гость опустился рядом, не сказал ничего. Он просто сидел, просто гладил Франциска по сутулой спине. — Послушай… — просипел Франциск. — Да? — Сколько вообще среди тех, кого жгут, ваших слуг? — Не поверишь. — А все-таки? — Почти ни одного. Посмотри на меня, пожалуйста. Франциск послушался и тут же захотел отвернуться обратно, лишь бы не видеть гостя таким. Печаль ему не шла. Не сочеталась она с красотой римлян. Его губы дрожали, будто их тянуло улыбнуться, будто скорбь самим его мышцам была чужой. — Уходи, — выдохнул Франциск. — Они придут скоро. — Если заберешь меня сейчас, прокляну тебя. Гость часто заморгал, сплюнул в сторону. Клочок соломы вспыхнул и обратился в золу. — Упрямиться потом будешь. Милый, они тебя наизнанку вывернут. «Милый», — повторил Франциск про себя. Его сердце пропустило удар. — Вывернут. Пускай. Зато хоть умру как положено. — Как положено! — передразнил его гость его же собственным охрипшим голосом. — Они уж замучают как положено. Взять хоть их младшенького. Франциск догадывался, кого он имел в виду. Совсем молодого, лет тридцати, с жидкими светлыми усиками. Того, кто обыскивал с солдатами его келью, кто первым протопал по половицам, нашел тайник с записями. Того, кто все поглядывал на него во время суда, не отнимал руки от вороха пергаментов, испещренных его, Франциска, каракулями. — Гнилого плетения души. Милый, я их полистал. Палачи от Бога, — прошипел гость и снова сплюнул. — Ждут не дождутся посмотреть, как ты взвоешь. — Ну, значит, недолго им ждать, — сказал Франциск и отвернулся к стене. За спиной тихонько зарычали. — Не пойдешь со мной? — Нет. Хвост хлестнул по полу. — Упрямый, как осел упрямый, что мне делать с тобой? «Уйти. Хоть раз ты можешь просто уйти», — подумал Франциск, жмурясь. — Я останусь. Я буду рядом, невидимо. На случай, если передумаешь. В коридоре застучали шаги. Франциск сел в пустой комнате и повернулся к двери. Молодой инквизитор вошел первым.

***

Рэй очнулся рывком. Он долго сидел, завернувшись в одеяло, пытаясь уцепиться взглядом за слабенький утренний свет, сочившийся сквозь решетку. Разум не слушался. Все равно подкидывал детали, запахи, куски рассыпавшегося сна. Веревки на лодыжках, ноги, раздвинутые до хруста. Медный блеск. Влажный кончик чужого языка между губ, когда по бедрам потек… Он слышал, как в коридорах шумели санитары, сгоняя пациентов к завтраку. Дверь была приоткрыта. «Заперта, — щелкнуло в голове. — Вчера доктор точно запер ее, когда уходил». Рэй встал с кровати и огляделся. Платка на полу не было. На столе ждала тарелочка с рафинадом и ломтиками лимона.