Негатив пророка

Он проснулся оттого, что на кончике его носа пристроился назойливый солнечный зайчик. Роберт Бернс охнул, нащупывая вокруг себя очки, стараясь не ворочаться, чтобы ничего не раздавить ненароком. Идея стеклянного крошева в боку его мало привлекала. Очки нашлись в нагрудном кармане пиджака, на удивление целые, почти непрозрачные под отпечатками пальцев. Роберт протер их краешком халата и сел. От каждого движения в затылке бултыхалась тупая жужжащая боль. На столе рядом с бутылкой высился бюрократический ворох: отчеты о закупках лекарств, письма потенциальных пациентов, график уборки комнат. Поверх всего этого добра лежала свежая газета. «Хотя бы начать. По стопочкам разложить», — подумал Роберт, садясь за стол, и глухо застонал. В его нынешнем состоянии ворох разрастался до размеров Монблана. Минут через десять в кабинет заглянул Боулс, один из старших санитаров, спросил, нужно ли что-нибудь: кофе там, или завтрак. — Да, да, было бы очень неплохо, — проговорил Роберт, потирая виски. Боулс посмотрел на него с пренебрежительным пониманием, вот, мол, шкет дипломированный, это ж надо так наклюкаться, и скрылся. Роберт уже чувствовал, как потом в санитарской будут мусолить его пьяную ночевку. «Пускай, — подумал Роберт, запустив руку в карман халата. — Как еще развлекаться, если в пятьдесят лет пик твоей карьеры, это с утра до ночи мыть слабоумных губкой, кормить их с ложеч…» Что-то гладенькое и круглое скользнуло в ладонь, отдалось в груди тошным холодком. Это была эмалированная баночка камфоры. Роберт достал баночку из кармана, отодвинул подальше, как мертвое насекомое. «Да. Так. Сначала газета и чеки о закупках лекарств», — подумал он и окинул взглядом свой стол. На прошлое Рождество Арт подарил ему очень симпатичный набор письменных принадлежностей со вставками из пятнисто-красного камня. Роберт его почти не использовал. Отделений в том же ящике для писем было бы достаточно только для какой-нибудь девицы, у которой из партнеров по переписке — один ухажер и две подруги. Роберт даже скрепки хранил в низенькой коньячной рюмке. Рядом с набором стояла фотографическая карточка в стальной рамке. На ней, на фоне расписанной журавлями ширмы, улыбались три молодых человека: он, Арт и Квин. В уголке белела надпись, намалеванная хозяином фотоателье (толстеньким суетливым типом «смешанного происхождения»): «Корея, 1889 год». «Три атрибута взрослого мужчины в наши дни: набор для письма, цепочка для часов и хоть один завалявшийся повод для ностальгии и сожалений», — подумал Роберт и отвернул фотографию к двери. Ему принесли завтрак: тосты, омлет, айсберговые россыпи рафинада в сахарнице и блюдце с неровно нарезанным лимоном (от Боулсовых щедрот). — Благодарю, — пробормотал Роберт, подождал, пока Боулс не исчез за дверью, и плеснул остаток бурбона себе в кофе. Сливок наливать не стал. Он посасывал лимон, жевал тосты. В газете не было ничего интересного. Так, сообщение про приезд очередного американского богатея, едкая рецензия на мистера Ирвинга, реклама нового сорта сигарет. В документах о закупках не было особой путаницы, ничего, с чем нельзя было бы разобраться после кофе и пары таблеток обезболивающего. У ящика для писем коробочка скалилась на него замком в виде цветка. По телу расползся озноб. Роберт встал из-за стола, подошел к окну и закурил, разглядывая клочки тумана на верхушках дальних ворот. «Приснилось, — подумал он. — Мне просто приснилось, я не мог этого сделать, я точно не мог». «Конечно, приснилось, — ответило ему что-то. — А потом какая-нибудь глазастая медсестра постучится, расскажет про пятна на простынях, про то, как он ерзает, когда садится, вот, мол, возрастное, совсем плохой стал старичок». Роберт посмотрел еще раз на коробочку, потом на блюдце, и, выругавшись, добавил к лимону несколько кубиков рафинада.

***

Блюдце с голубыми цветочками опустилось на стол. Роберт подошел к койке, ступая с носка на пятку, как его учил Квин много жизней назад. Из того, что он мог разобрать, пятен на белье не осталось… «Нет. Нет, вот оно, слева, у самого бедра, расползшееся, темное», — прохрипело что-то в голове. Сердце пропустило удар. Роберт пригляделся повнимательней. Ничего. Просто тени, тени между складок на сползшей простыне. Рэй лежал, закутавшись в одеяло, подтянув к животу колени. «Будет потом жаловаться, что поясница затекла, — подумал Роберт сердито и прижал руку ко лбу. — Господи, не хватало еще на него злиться. И за что? За то, что мне привиделось с перепоя?» «За то, что ему хватило наглости не растаять вместе с ночью и остатками похмелья», — ответил ему цепкий, насмешливый голос, который обычно оценивал его статьи и рефераты. «Господи, я не мог этого сделать, никто бы не мог, у него же жир, седина, даже в ушах волосы седые». «И ресницы, и две морщинки между бровей, и все это нежное, мучительно трогательное», — ответил голос, и Роберт увидел все с болезненной яркостью, будто под прицелом увеличительного стекла. Он отшатнулся. Половица под ногой скрипнула оглушительно громко, похоже на человеческий стон. Рэй нахмурился во сне. Роберт замер. «Сейчас, — подумал он. — Сейчас он откроет глаза, проснется совсем, а там уж придется свистеть, звать санитаров, видеть его связанным…» Рэй охнул и отвернулся к стене. Роберт осторожно прошел к двери, оглянулся напоследок… «Черт бы это все побрал, честное слово», — подумал он, подобрал грязный платок и вывалился из комнаты. Он долго стоял у стены, пытаясь отдышаться. По счастью в коридоре никого не было. В груди все ныло, в ушах стоял густой гул. С ним такое бывало довольно редко. Мерзкое чувство. Будто отец снова поймал его с сигаретой, будто он снова прокололся на простом вопросе в анатомичке. Чувство, будто сейчас стены, пол, потолок вдруг станут прозрачными, зазвенят, и все обернутся на звук, увидят его в сердце этого звона, виноватого, растерянного. Роберт кое-как добрался до своего кабинета, умылся, снял с крючка шляпу и вышел в фойе. Старшая медсестра посмотрела на него удивленно. В ее руках звенел полный ящик молочных бутылок. — Срочный вызов, — бросил Роберт, не оборачиваясь. — Если будут искать, скажите, что вернусь ближе к вечеру. — А как же фотограф? «Какой еще к дьяволу фотограф?» — подумал Роберт, было, и тут же вспомнил. Фредерик Эйтаун прицепился к нему на званом ужине, представился выпускником академии искусств. Вроде бы что-то там писал маслом, недавно начал баловаться фотоаппаратом. Сказал, что очень хотел бы пофотографировать его больных для своей коллекции про «анатомию меланхолии». — Я уже фотографировал в тюрьме, но там, сами понимаете, — сказал Эйтаун, кривясь. «Да, наверное трудновато работать, когда натурщик харкает на пол и спрашивает, любишь ли ты «под хвост»», — подумал Роберт тогда и попытался втолковать, что времени нет, что пациенты все из уважаемых семей, что такие фотографии не выставишь без скандала. — Я исключительно для частной коллекции, — заканючил Эйтаун. — Подписывать ничего не буду. Прошу вас, мне очень-очень нужно, а в Бедламе страшная очередь и деньги жуткие дерут. И тогда подошла хозяйка, сказала, что, в самом деле, почему бы нет, хоть какое-то этим бедным умалишенным развлечение. Что Эйтаун исключительно «художественно одаренный молодой человек». «Художественно одаренный зевака», — подумал Роберт и вроде бы на что-то там согласился. — Он часам к четырем обещал заглянуть, — медсестра сделала скорбное лицо. — Вы же вернетесь к четырем? Я боюсь, мы одни не справимся. Роберт уверил ее, что к половине четвертого обязательно вернется, что ни за что не оставит бедную женщину наедине с тонкой художественной натурой. Медсестра явно успокоилась. — И да, у них же еще социализация сегодня, — напомнила она, закручивая разболтавшуюся крышечку поплотней. «Еще и социализация», — подумал Роберт, выбрался, наконец, на крыльцо и надел перчатки.

***

Льва он ненавидел люто. Этот страж мещанского миропорядка достался ему вместе со зданием от прошлого владельца, разорившегося графа, того самого, который напихал по всему парку нимф и витые скамейки. Снести его было невозможно. Лев лежал на мраморной глыбе, уходившей в землю на добрую пару футов, причем привинчен к этой глыбе был как-то хитро. В последний раз, когда Роберт робко поинтересовался у строителя, можно ли чисто гипотетически ее выкопать, строитель сделал самое страшное, что может сделать человек его профессии: поскреб в затылке и приподнял брови. В итоге, во избежание бюджетных дыр, они не нашли ничего лучше, чем прибить на постамент табличку с названием и оставить льва дальше облезать и обрастать зеленью вокруг носа. «Хотя кто по такой погоде ею не обрастает», — подумал Роберт и прошел дальше, по еле заметной тропинке между деревьев. Под ногами лопались красно-бурые прошлогодние яблочки. Роберт любил эту аллею. Особенно весной, в самую цветочную пору, когда вокруг все расплывалось кружевом, звенело от нежного медвяного запаха. В конце между деревьев маячил знакомый валун. Роберт остановился рядом, закурил, припоминания. Они приходили сюда с Кэтти и ее матушкой, далеким прошлым летом, после той первой дурацкой встречи. Роберт хорошо помнил, как проснулся в час ночи оттого, что кто-то барабанил в окно. Перепуганная горничная притащила к нему незнакомого запыхавшегося слугу. Слуга сказал, что хозяйке стало плохо с сердцем, что ему чудовищно неловко, но он слышал про нового соседа-доктора, вот и решил… Роберт не знал, что это имение вообще там было. Оно спряталось за жасмином и сиреневыми кустами, в самом конце почти не чищеной дорожки. Хозяйка, кудрявая дама лет шестидесяти с тонким овечьим ртом, долго извинялась, всплескивала руками. Ничего особого с ней не было, так, возрастное, погодное. Роберт накапал ей успокоительного и распрощался. По дороге к двери он заметил краем глаза что-то белое, повернул голову. На лестнице стояло нечто круглолицее в ночной рубашке и облаке растрепанных волос. «Как маленькое привидение. Или невеста из иллюстрации к Синей Бороде. Только канделябра в руке не хватает», — подумал Роберт тогда. Кэтти ойкнула. Исчезла сразу же. А на следующий день он получил неуклюжее письмо с приглашением на пикник (явно по настоянию матушки). Охотно согласился. Тот день выдался чудесный, наверное, лучший день всего лета. Пока Роберт тащил пикничную корзину, золотистая Кэтти в золотистой шляпке взбежала по ступенькам аббатства, заглянула внутрь, туда, где ужинали когда-то средневековые монахи. — До сих пор не прибрали. Так жалко, — сказала Кэтти, кивая на крапиву и россыпи щебня. — Все как пятнадцать лет назад, ничего не поменялось, — проговорила ее матушка с вдумчивой грустью. — Вы не поверите, дорогой доктор, сколько она здесь лазала тогда. Ее гувернантка говорила, даже среди мальчишек такие сорванцы редко попадаются. Они устроились у валуна и принялись за сэндвичи и кофе. Кэтти рассказывала Роберту что-то мягкое, щебечущее, немного огорчилась, когда посадила пятнышко джема себе на рукав. И тогда он решил, что можно бы, наверное, в принципе, было бы неплохо… Окурок погас в луже. Роберт медленно поднялся по мокрым ступеням, заглянул внутрь. По углам бывшего обеденного зала еще лежали остатки снега. Посередке между обломков обвалившейся потолочной арки торчало тоненькое деревце. Даже со своим чудовищным зрением Роберт увидел на верхней ветке первые почки. «Жизнь штука упрямая, друг-Роберт», — отчеканил в голове потускневший голос. Роберт отогнал его прочь и побрел вдоль стены. С северной, наветренной стороны здесь была неплохо сохранившаяся часовня. Местное духовенство давно уже пыталось выбить разрешение проводить в ней службы. Нынешние хозяева аббатства отнекивались, ссылаясь то на крыс, то на истлевшие балки. Роберт остановился. Протер очки. Вокруг часовни торчали леса. Куски брезента шевелились на ветру. Рядом с ними чернели окна наспех сколоченной сторожки. «Интересные дела. Стало быть, все-таки взялись реставрировать?» — подумал Роберт и пригляделся. Это был небольшой особняк, почти законченный, только в некоторых окнах не хватало стекол, да слева между черепицей торчал голый остов. На верхушке одной из башенок уже красовался флюгер в виде черной кошки. В грязи вокруг почти не было следов. Видно, зимой здесь никто не работал. Роберт подошел к сторожке, протер перчаткой мутное окно и заглянул внутрь. На полках лежали инструменты, у двери на приступке стояли высокие болотные сапоги. В чугунной печке белел слой пепла. На столе не было ничего, кроме початой кофейной банки и похабной глиняной пепельницы с лепреконом. «Не могли же они это все навести за полгода. И в газетах ни словечка. Надо бы спросить, может, кто-то из санитаров знает, что тут за строительство», — подумал Роберт, направляясь дальше, к реке, к мосту. На берегу между проплешин закопченного снега пробивалась первая трава. Среди камышей валялся чей-то потерянный конек с ржавым лезвием. «Нужно зайти к Рэю, — подумал Роберт и достал из портсигара еще одну сигарету. — Нужно попросить прощения. Нужно…» «Да, представь, как он на тебя посмотрит», — усмехнулся все тот же гадкий голос. Роберт мог. Роберт не хотел. «А чего ты хочешь? Написать книжку? Такие памфлетики вышли из моды лет сорок назад, когда публика перестала зачитываться «Признаниями магнетизера»». Он рассмеялся себе под нос. Нет. Ему хотелось вырезать из себя все это, каждый всполох тускнеющей памяти, оставить где-нибудь в урне у бесконечных контор. «Ты же всегда можешь сказать, что ничего не было. Что это просто галлюцинации. Морфиновые сны. Ну, или…» Какая-то сила заставила его склониться над парапетом. Вода шумела под мостом, переливалась свинцом и абсолютной, межстрочной чернотой. В такую упадешь и будешь падать, бесконечно, может быть, пока не выцветет кожа, не сотрутся черты. И только тогда уйдет холод, уйдет густая тишина, и ты наконец-то откроешь глаза, очнешься где-то в другом мире, где нет проклятой баночки, блюдца с сахаром, где в той самой комнате только чулан для швабр. Налетел промозглый весенний ветер. Роберт запахнулся в пальто. Горло уже щипало. Он шмыгнул носом и вернулся по дороге в город, туда, где среди контор была единственная закусочная. Там он выпил чашку чая с сахаром и хлопьями накипи, на обратном пути остановился у лавочки, которую заприметил еще неделю назад. «Олдхэм и сыновья. Стеклянные изделия на все случаи жизни». На витрине блестели изогнутые бутылки, похожие на реторты сказочного алхимика. Роберт достал из кармана бумажник и потянул на себя дверь.

***

Ровно в четыре Роберт оставил покупки на нижней полке своего шкафа и выкинул грязный платок в корзину для бумаг. Фредерик Эйтаун опоздал на двадцать восемь минут. Он вошел, нагруженный чемоданчиком из крокодильей кожи и штативом, очень похожим на мольберт. Только вместо холста на штативе блестела лакированная фотоаппаратная коробка. Эйтаун долго ходил по свободным комнатам, ища ту самую, с хорошим освещением. Он был на пару лет старше Роберта, но на классического художника походил мало. Мешали широкие плечи и завитая колечками борода под древних греков. Зато глаза были подходящие: серо-голубые, тоскливые, как у бассет-хаунда. — Я, разумеется, не буду фотографировать всех, мне достаточно будет дюжины, — сказал Эйтаун и принялся затягивать стену складками пыльной ткани. Роберт молча наблюдал за его стараниями. Наконец, Эйтаун приставил к драпировке обшарпанный стул и отошел в сторону, оценивая свою работу. «Выглядит как последний приют самоубийцы, — подумал Роберт. — Не хватает только петли и тени от ног на стене». — Мне, право, неловко просить, но вы же тут врач, вы их каждый день видите, — сказал Эйтаун, убирая жестянку с кнопками в чемоданчик. — Вы могли бы мне помочь отобрать пациентов с наиболее… понимаете? Живописной внешностью? «Да, сейчас выведу тебе всех, рядком поставлю, как в публичном доме», — подумал Роберт и вежливо улыбнулся. — Разумеется. Конечно, я с удовольствием помогу. Они потратили добрую четверть часа, бродя по палатам. Из больных Эйтауну больше всего понравились беззубый старик, кривая на один глаз старуха и совсем слабоумная девушка с неправильным прикусом. Еще минут через десять к ним прибавилась полная дама, вечно нянчившая фарфоровую куклу, и тот кудлатый больной с острой религиозной манией (заметка на будущее, закончить статью про демонофобию). — Должен быть контраст, понимаете? Между очевидными сумасшедшими и теми, кто, если не приглядываться, вполне может сойти за нормальных людей, — рассуждал Эйтаун. У комнаты Рэя он умолк и пригляделся к бляшке с номером. — А здесь у вас что? — Меланхолик один, — сказал Роберт, не останавливаясь. — Ничего интересного. Эйтаун за ним не последовал. Все стоял у двери, улыбаясь. — Покажете? Пожалуйста? Или он у вас совсем буйный? В его голосе звенел капризный, балованный нажим. «Мама, покажи игрушку, доктор, покажите объект вашего…» — подумал Роберт. Дверь отворилась со скрипом. Рэй сидел к ним спиной, склонившись над подоконником, но со шкафчиком не возился. Он просто сидел, глядя на рафинад и мух, ползавших по лимону. Эйтаун уже начал нетерпеливо притоптывать. Роберт прочистил горло. Язык не слушался. Костяшки больно стукнулись об косяк. — Мистер Мериотт? Он обернулся. Эйтаун оживился, закивал: да-да, этого, пожалуйста, этого обязательно надо. — Как освободитесь, зайдите, пожалуйста, в восьмой кабинет. Роберт вышел из комнаты, прежде чем Рэй успел что-либо ответить.

***

— Да, вот так. Возьмите в руки книжку. Повернитесь к двери. Нет-нет. Вот так. Очень хорошо. Одноглазая старушка помедлила после своей фотографии, глядя, как Эйтаун усаживал полную даму, довольно вежливо просил расправить кукле юбку покрасивей. «Навострился, видимо, с простыми натурщиками», — подумал Роберт, рассеянно расплетая волосы. Процесс был, в общем-то, несложный. Ни у кого не было приступов, никто особенно не шумел, не пугался. Роберта тронули за рукав. Одноглазая старушка улыбнулась ему ласково. — Можно я тут в уголочке посижу? Меня, знаете, никогда раньше не фотографировали. Я только для эмали позировала один раз, когда помоложе была, с фигурой, — старушка очертила что-то в районе талии. — Я в этом не понимаю ничего. Так интересно! В коридоре уже маячила знакомая макушка. — Конечно, можно. — А макраме можно принести? — Конечно. Конечно, несите. Рэй ступил в комнату, озираясь. — Очки надеть? — спросил он негромко, глядя куда-то в направлении Эйтауновых ботинок. — Нет-нет, не нужно. Садитесь, прошу вас. Рэй сел на стул, сложил на коленях руки, так, будто ничего из этого не было ему в новинку. «В университетах же теперь модно делать фотографические карточки преподавательского состава, — подумал Роберт, вертя ленту в руках. — Сидел, наверное, при пиджаке и жилетке, причесался в кои-то веки». Пижама топорщилась по бокам. На щеках у Рэя искрилась щетина (их брили позавчера). Над макушкой просвечивали вечно торчащие волоски. — Смотрите в цилиндр, пожалуйста. Да, вот так. Сердце ухнуло куда-то вниз, рассыпалось колючими пузырьками. Лента затянулась вокруг пальцев. — Да. Отлично, спасибо, можете идти. Рядом с Робертом старушка доплетала черепаху. — Обязательно отправлю вам копии, — сказал Эйтаун, собираясь с поразительной быстротой. «Копия, — повторил Роберт мысленно. — Его лицо, вечно растворяющееся в зернистой мути, вечно смотрящее. Дикие, укоризненные глаза, как у Мерлевских мучениц». — Доктор? Роберт обернулся. Старушка протянула ему бордовую ленту. — Вы уронили. Причесаться бы вам, право слово, а то ходите лохматый. У дверей уже звенел колокольчик. Роберт смущенно поблагодарил старушку и вышел проводить Эйтауна. На костяшках так и остались бледно-розовые борозды.

***

На социализации они писали письма. Доктор Полькар мешал сахар в чашечке, болтал без умолку: про жену и ее невралгию, про сына-оболтуса и его отвратительные оценки по тригонометрии. Роберт не то чтобы слушал. За крайним столом Рэй вертел в пальцах ручку. Слева от него старушка писала давно почившей сестре. Ее письма обычно отправлялись прямиком в папку с историей болезни. Напротив полноватый джентльмен в очках перебирал ворох марок — он часто говорил, что раньше «филательствовал помаленьку». В их заведении марки были одинаковые, с бело-розовыми усатыми генералами. Время тянулось мучительно. Через полчаса Рэй встал из-за стола и отдал Полькару свой конверт. На Роберта так и не посмотрел. Полькар пробежался взглядом по неровным строчкам на предмет жалоб и маниакального бреда. Кивнул. — Да, можете заклеивать. Так вот, насчет невралгии… Роберт дождался, когда Полькар отошел к одной из девушек поменять подломившийся карандаш. «Нужно, все-таки, проверить», — подумал он и достал нужный конверт из стопки на столе, легко открыл. Ничего. Трудно читаемый почерк, больно цветистые куски про погоду среди обычного хмуро-рубленого тона (наверняка списал у кого-то из соседей). Некоторые абзацы выпирали как кирпичи в старой кладке. «Господи, неужели его сестра ничего не замечает?» — подумал Роберт с облегчением, вернул письмо в конверт… И машинально лизнул краешек.

***

Минут двадцать он шатался по коридорам, ворча на медсестер за плохо вымытые полы, то и дело доставал из портсигара сигарету и тут же клал ее обратно. Наконец, не выдержал и вернулся к комнате номер семьдесят семь. — Мистер Мериотт? Можно мне войти? — Конечно. Доктор. Роберт прошел по полу беззвучно, присел на краешек стула. — Как там ваша живность? — спросил он, не глядя в глаза. — Вы спали, когда я заходил с утра. Я уж не стал будить. Ему не надо было поднимать голову, чтобы почувствовать на себе чужой взгляд, потрескивающее, раскаленное отвращение. — Потихоньку, — Рэй сглотнул. — Спасибо за сахар. И за лимоны тоже. — Не за что. Я вам тут принес еще, вы же просили… — затараторил Роберт, выставляя все на подоконник, ненавидя свой высокий, подрагивающий голос. Три банки, три марлевых лоскута, три обрезка бечевки. Рэй немного помедлил, перед тем как повертеть в руках банки, приложить к горлышкам марлю… — И, да, Рэй. Насчет того, что вчера было… — Ничего не было. — Рэй, я… — Вы вчера выпили много. Ко мне зашли. Плакали много, потому что вам невеста отказала, — Рэй свернул лоскутки узлом, перевязал бечевкой и убрал в карман, давая понять, что разговор окончен. Роберт только и мог, что покивать, добавить еле слышно: — Если вам что-нибудь еще будет нужно, в пределах разумного, разумеется… — Если будет нужно, я обязательно вас попрошу, — отрезал Рэй, протирая банку от какого-то пятна. Роберт кивнул. Ушел не оборачиваясь. Остаток дня прошел без происшествий. Только выходя из больницы, Роберт увидел, как Боулс, ворча, собирал с клумбы фарфоровые осколки. Солнце полыхало на голубых цветочках.