Негатив пророка

Он не сразу понял, что это был за звук. Сквозь дымку сна до него долетало только что-то стонущее, как расстроенная скрипка. Он открыл глаза и прислушался. За дверью бился женский крик. Рэй выбрался в коридор, зевая после тихого часа, еле нашел местечко между медсестер и больных. Соседку февральской самоубийцы волокли по коридору. Несчастная вертела головой, но никого укусить не пыталась. Ее руки извивались под смирительной рубашкой. — Это был его ребенок! Это был его ребенок, слышите?! Бернс уже набирал что-то в шприц. — Он обрюхатил ее! Колыхнулся край сизой юбки. Захлопнулась дверь. Зрители немного подождали и разошлись, кто обратно в комнаты, кто вниз, в библиотеку. Рэй все стоял у двери, глядел на табличку карцера. Минут через пять доктор Бернс вышел и похлопал его по плечу. Из его кармана торчал металлический ящичек для шприца. — Что это было? — воскликнул внизу незнакомый девичий голос. Бернс подобрался и метнулся к лестнице. «Эк его», — подумал Рэй и глянул через перила. Он бы не дал ей больше двадцати. Волосы у нее были уложены по новой моде (эта штука в форме сердечка, когда на ушах ничего нет, а наверху все пышно). Платье из кремового атласа, на шляпке — розы да перья. «Барышня такая», — подумал Рэй, разглядывая ее кавалера. Тот был высок, лицо широкое, чем-то смутно знакомое. Приятное. Синие улыбчивые глаза, аккуратные бакенбарды. Дорогой неброский костюм. Бернс встал перед ними, вытирая ладони о карманы, забормотал что-то, скорее всего, извинения за шум. Девушка улыбнулась так, что на щеках проступили ямочки, и протянула Бернсу небольшую картонную коробку. Он попытался улыбнуться в ответ. Чувство было такое, будто вся его сила воли ушла на то, чтобы не смять эту злосчастную коробку к чертям. Девушкин кавалер шепнул ему что-то, и они исчезли в «приемной» — кабинете с кучей красного дерева, книг и ковров. Там обычно обговаривали сроки лечения и принимали оплату от опекунов. «Господи, не дай этому дурачку бросить ее здесь», — подумал Рэй и вернулся в свою комнату. В одной банке уже свил приличную паутину большой черный паук. Рэй запустил к нему пару мушек. Одна прилипла почти сразу же. Паук подскочил к ней бочком, как галантерейщик к заскучавшей моднице, и принялся укутывать ее блестящими нитями. «А дело-то идет», — подумал Рэй, глядя на иссохшие пустые оболочки и остатки крылышек. Рот наполнился слюной. Бернс пришел через полчаса. Он сел на койку, чуть не промахнувшись на пару дюймов, и плюхнул на стол измятую коробку. Рэй разобрал на крышке профиль какой-то дамы. «Конфеты, — понял он. — Шоколадные, скорее всего, безумно дорогие». — Извините, — проговорил Бернс растерянно. — Дурацкий день. Сначала та истеричка, теперь еще эти двое «решили заскочить». Правильно говорят, у богатых свои причуды. Я… Его рука то и дело поднималась к нагрудному карману. Рэй не мог разглядеть очертаний под плотной тканью, но все равно догадывался, что там лежало. Мозг уже рисовал знакомый серебристый блеск. Бернс вздрогнул, когда Рэй коснулся его запястья. — Не надо, — собственный голос доносился до Рэя будто сквозь подушку. — Я тихо буду. Чужие пальцы зарылись в волосы на его висках. На этот раз от запаха камфоры слегка тошнило.

***

Бернс лежал на койке, закрыв лицо руками. Рэй сидел рядом, бестолково ковыряясь в конфетах. Двадцать штук. Миндаль, апельсин, кофе, сливки. На каждой — черная, едва различимая камейка, как и на коробке. — Я не уранист. Я… Я правда не знаю, что на меня нашло. Извините. Глаза у Бернса были розоватые, как у кролика, но он не плакал. Под ними набухли здоровенные мешки. «Ну вот какой из тебя к черту инквизитор?» — подумал Рэй и вздохнул. Он лег обратно, скрючившись, чтобы не упасть с края койки. Теперь, без костра и бурбона, он чувствовал настоящий запах своего доктора: древесный «мужской» одеколон и что-то приглушенное, похожее на запах кислого молока. — Эта девушка, которая с кавалером… — спросил Рэй осторожно. — Вы ей тогда предложение делали? — Да. Да, ей, Кэтти. — Она у нас останется? Бернс повернулся к нему так резко, что Рэй испугался за сохранность его шеи. — Что? Нет, конечно, нет, что ей тут делать? У нее это так, нервное. Somnambula. Во сне ходит иногда, — Бернс улыбнулся, будто припоминая что-то трогательное. — Ее мать говорила, когда у них на танцах были экзамены, подруги ее каждую ночь ловили по коридорам. Ничего, я прописал ей легкое снотворное. Пройдет. «До свадьбы заживет», — подумал Рэй с неожиданным злорадством. — А кроме нее у вас есть кто-нибудь на примете? Бернс поднял глаза к трещинам на потолке, будто высматривая в них потенциальных невест. Покачал головой. — Найдите, — сказал Рэй сухо. Бернс глянул на него мутным глазом. — Рэй, вы так запросто говорите, это же не ботинки купить, — проговорил он тоном человека, порядком наслушавшегося советов по устроению семейной жизни. «Двадцать девять, — подумал Рэй. — Ему уже, наверное, лет десять талдычат, что пора бы, наконец, остепениться». — Знаю, что не запросто. Вы молодой. У вас же есть знакомые. Соседки. У нее же должны быть подруги? — Ее лучшая подруга недавно замуж вышла. — Тогда найдите кого-то еще. Сэр, вам обязательно нужно жениться. Чем скорее, тем лучше. Бернс дернул краешком рта. — Ну, предположим, найду я какую-нибудь… Женщину. Рэй с трудом разобрал все, что он вложил в слово «женщина»: немножко растерянности (эти создания же так называются, да?), немножко насмешки, немножко пренебрежения перед лицом совершенного страха. Знакомые интонации. — Все равно. Кэтти же вам нравилась? У вас же ничего такого не было раньше? Бернс смутился. — Ну, в гимназии, может. В университете немного. Рэй еле удержался, чтобы не застонать. — Господи, да кто в таких местах с товарищами по углам не обжимается? Сэр, это ерунда, забавы мальчишеские. Серые глаза заморгали за стрекозиными очками. — У вас, значит, было? Рэй кивнул. — Было. Посмотрите, до чего это меня довело. Доктор, вы же ученый человек, вы же понимаете. Это как с пьянством или с картами. Вы не должны этому потакать. Ни в коем случае. Я видел, как приличные мужчины ради этого все по ветру пускали: и честь, и семью, и службу. Это страшный позор, сэр. Это каторга. Бернс закивал. — Конечно-кончено, Рэй, я все понимаю. Но я должен знать, как ваш врач. Как вы этому потакали? «Мой врач, ты лежишь в моей постели, жмешься, у меня внутри твоё…» — подумал Рэй и отвернулся. — Есть места. — Где? — Не скажу. Туда ни в коем случае нельзя ходить. Особенно человеку ваших лет. Бернс фыркнул и отвел со лба спутанную прядь. — Там что возрастной ценз? — Не в этом дело, сэр. Там есть люди, которые делают наш порок привлекательным. Они притворяются, что в нем есть шик, или, хуже, какое-то особое знание. Они на этом наживаются. На молодых дурачках, которым нервы пощекотать приспичило. — Вот как. «Губу закусил, волосы за ухо заткнул, гимназист смущенный. Полюбят его там, точно полюбят», — подумал Рэй мрачно. Бернс тем временем свесился с кровати и принялся рыться в халате. — Я исключительно с научной точки зрения. Я правда никогда не вдавался в эту тему, а опубликованные исследования про уранию… Сами понимаете. Тут как с остальными сортами растлителей, нужен живой пример. Прошу вас, Рэй. Мне это нужно, чтобы вам помочь. Бернс протянул ему свою ручку и записную книжку. «Сорта растлителей. Хорошая бы вышла оранжерея, где содомиты торчат из горшков, как мандрагоры. А, к черту, лишь бы ушел наконец, может, те места вообще разогнали уже», — подумал Рэй, выводя корявыми буквами адреса, добавляя фамилии тех, кто точно безопасны, не шантажисты, не сифилитики. — Это шесть или пять? Пять? Спасибо. Книжка вернулась в нагрудный карман. Рэй не смотрел, как Бернс натягивал брюки и возился с ремнем. Услышал только, как тот остановился у окна и постучал ногтем по банке с пауком. — Здоровый, однако, стал! Связки его не слушались, но Рэй все-таки выдавил скрипучим, сухим голосом: — Доктор? Бернс помедлил у двери. — Можно мне, пожалуйста, блокнот? Блокнот и карандаш? Бернс кивнул и ушел. Конфетная коробка осталась на столе. Рэй вернулся к койке, поднял подушку, поднес к лицу и… Засмеялся. Он смеялся долго, пока смех не перешел в плач, пока из горла не начало выходить только сиплое, полусорванное шипение. Перед полдником он проглотил сразу четырех мух.

***

Через неделю Бернс снова заглянул к нему после отбоя. Принес все, что обещал. «Карандаш, конечно, тупой, но это ничего, это терпимо», — подумал Рэй, пропуская между пальцев желтоватую бумагу. На улице моросило. От черно-бурой клумбы до стены все закрыл туман, плотный, густой, как желе. На решетке скопились мелкие капельки. Кто-то из его студентов с поэтическим складом мозгов называл такую погоду «пасмурь». Рэй не мог вспомнить его имени или лица. Помнил только, что стихи у него были очень современные. Открылось окно, чиркнула спичка. В воздухе запахло на удивление дешевыми сигаретами. Что-то такое обычно покупали рабочие в ближайшей к дому лавке с ковбоем на вывеске. — Медсестра ворчать будет, — заметил Рэй. — Не будет. Я ей скажу, чтоб не ворчала. На него накатило мерзкое чувство. Вот, доктора, понимаешь, расперло на великодушие, а ты ходи с клеймом любимчика. И плевать, что на нынешних дозах никто ничего не замечает. Бернс жадно затянулся и смахнул пепел в опустевшую коробку из-под конфет. — Я послушался вашего совета. Сходил кое-куда. — И что? — спросил Рэй, беспокойно глядя, как мухи засуетились от дыма. — Не знаю. По-дурацки как-то. Окурок отправился сквозь решетку. Окно закрылось. Бернс сел на койку, скривился, вспоминая. — Она, конечно, чистоплотная, свое дело знает. Просто оно в принципе… Дурацкое. Ее тело. Снаружи волосы, внутри черт знает что. — У меня там тоже волосы. — Нет, не так. Просто, чувство, что внутри все исчезает. Как у фокусника в шляпе, понимаете? Удовольствия никакого. — Можно попробовать с другой. Женщины, знаете ли, не монолит. Бернс хмыкнул, покосился на него, мол, сам-то ты в это веришь, и продолжил: — Дело не только в этом, — он зашептал, обдавая Рэя табачным дыханием. — Я был в вашем клубе. Нашел одного, примерно моего возраста, из тех, кого вы рекомендовали. Оно было как-то… Ближе. Но все равно слишком громко, истерично слишком. Знаете, говорят, где-то, во Франции вроде бы, делают кукол в человеческий рост, для этих целей. Ощущалось как-то так. Даже звуки будто записаны, разрежь и увидишь, как внутри цилиндр крутится. Бернс вгляделся в его лицо с тихим трепетным облегчением. — С вами вот не так. Вы настоящий, Рэй. Рэй сидел молча, пока его целовали в шею, забирались пальцами под рубашку. Он чувствовал скальпельный холод где-то рядом. — Разденьтесь, пожалуйста. Ложитесь на спину. Похоже, тот молодой человек научил Бернса целоваться с языком. На этот раз было действительно больно. Было немного крови. Бернс чертыхнулся, вытер все носовым платком — уже другим, с зеленой каймой, — и пообещал принести специальную мазь. «Интересно, над своей Кэтти ты бы тоже так квохтал?» — подумал Рэй, глядя в потолок, прислушиваясь к звукам в коридоре: ничего, полная послеотбойная тишина. Бернс прижался губами к его плечу. Кожу защекотали почти прозрачные ресницы. — Доктор, ну посмотрите на меня! Бернс поднял глаза: потемневшие, с блаженно-широкими зрачками, с поволокой. — Доктор, я же старый. Я вам в отцы гожусь. Бернс перевернулся на спину. Прикрыл глаза. — Знаете, я ведь вас обманул, — сказал он, нащупывая в голове слово за словом. — У меня такое уже бывало. Год назад к нам привозили одного писателя, немца, чуть старше вас. Нервный срыв, кажется. Его довольно быстро выписали. У него был абсолютно необыкновенный голос. Я больше ни у кого такой не слышал. И этот писатель был человек самодовольный. Мне кажется, он меня презирал. Нет-нет, у меня ничего с ним не было, вы не думайте. Просто бывали мысли. После того, как за него уплатили, тут слышали, что он связался с одним офицером, что они чуть ли не живут вместе. И еще, когда я говорил про университет… Я не однокашников имел в виду. «Господи Боже, да, был у тебя какой-то учитель седовласый, а мне теперь расхлебывать. Остается только надеяться, что он тебе преподавал не по греческим заветам», — подумал Рэй и продолжил слушать. — Скажите, Рэй, вот в вас когда-нибудь студенты влюблялись? — Обязательно, в мою щетину и неглаженые рубашки. Стадами за мной ходили, — фыркнул Рэй. Студенты для него были существами бесполыми. Он сам-то для них был чем-то вроде гибрида няни и школьного учителя. Чем-то, чему можно доверить все на свете: что кушать нечего, что ботинки малы, что родительских денег почти не осталось. Он честно давал им взаймы. Ему обычно возвращали даже самые заядлые картежники — видимо, надувать такого хорошего профессора Мериотта им казалось чем-то совсем неприличным. Как-то раз на их факультете случился мелкий скандал: кто-то увидел одного из студентов с барышней известной профессии. Как сам поборник университетской морали оказался у веселого дома, никто, разумеется, не спросил. Рэй вступился за этого дурачка на совете. Сказал, что свидетель совершенно точно обознался. Ему поверили. После совета он поймал студента в коридоре, долго втолковывал, что, в самом деле, надо же быть осторожнее. Студент стоял перед ним красный, как рак, бормотал, что такое больше не повторится. Вроде бы доучился без происшествий. Бернс улыбнулся, но больше ничего не сказал. — Доктор? Бернс к нему не повернулся. Точно услышал. — А отец ваш на что похож был? Бернс зажмурился, рассмеялся искренним, захлебывающимся смехом. По подушке рассыпались пушистые волосы, вечные зеленоватые тени под глазами будто померкли слегка. «Господи, кто тут еще кого растлил», — подумал Рэй. — Ну конечно… Нет-нет, мой отец был нормальный человек. Абсолютно нормальный человек. Рэй мог представить. Перед ним выросло взрослое подобие Бернса — выцветшее, пропахшее хлоркой, вечно, безнадежно усталое. Подобие, которое, закончив трудиться над женой, промакивало со лба пот, откатывалось на другую половину кровати и засыпало через полминуты. — Настолько нормальный, что вас теперь тянет на старых эпилептиков. Бернс покачал головой. — Никакой вы не эпилептик, Рэй, для эпилептика вы слишком уж спокойный и хозяйственный, — затянул он со знанием дела. — Осторожный слишком. Его язык прошелся по губам. Бернс дотянулся до стула, достал из кармана спички и портсигар и закурил. — Вот скажите, Рэй, у вас никогда не бывало такого, что все осточертело? Никогда не хотелось, чтобы вас поймали уже наконец? — Нет. И вам этого не хочется. Сэр, вы не знаете, что такое страх скандала. Когда всегда может найтись горничная, которая что-то видела, или швейцар, который за полсотни скажет, что вы его склонили. И самое страшное, вас ведь даже не повесят. — А что, вы бы хотели, чтобы таких, как вы, вешали? — спросил Бернс со странной веселостью. — Или побивали камнями, как в старину? — Лучше бы вешали. Доктор, я представляю примерно, что такое «исправительные работы». Лучше уж сразу, чем потихоньку помирать от чахотки. И даже если никто не узнает, рано или поздно вам станет скучно. Там же либо сентиментальная богема вроде вашего Эйтауна, — на этом имени Бернс сморщился. — Либо шантажисты, сифилитики и пропойцы. Третьего не дано. — Хорошего же вы мнения о своих товарищах! А если вам так страшно и скучно, почему вы не женились? — Потому что не хочу делать женщину несчастной. Я изменял бы ей и заставил бы ее изменять себе. Я был бы ужасным мужем и еще худшим отцом. И да, я бы все еще ел мух. Какая уважающая себя женщина станет терпеть супруга, который ест мух? — Так что же, лучше быть упорствующим уранистом? Рэй поморщился. — Я не уранист. Я содомит. — В чем разница? В том, насколько вы негостеприимный? Рэй посмотрел на него устало. В его голове понятие «урания» было накрепко пришпилено к галерее одного художника, довольно известного в узких кругах. Этот художник нашел себе мальчика лет шестнадцати. Написал двадцать семь портретов: с ним в образе Париса, или Антиноя, или всяких других древнегреческих подростков, с ним, спящим в костюме пажа, с падающей туфелькой. — В том, что я, извините, не по мальчикам, как вся наша художественная сволочь, — процедил Рэй сквозь зубы. Бернс как-то приуныл. — То есть вам нужны солидные джентльмены? — произнес он с язвительной задумчивостью, будто уже представил солидного джентльмена, тросточку и Рэя во вполне понятной конфигурации. — Солидные, несолидные, но точно не мальчики. Впрочем, это неважно. Бернс перевернулся набок, подпер рукой щеку. — А вот мне кажется наоборот. Это очень даже важно. Кто вам обычно нравится? Всегда же есть определенный… Идеал любовника? «Пристал как клещ, — подумал Рэй. — Ладно. Раньше выслушает, раньше отстанет». — Ну, хорошо. В таких местах бывают представления. — Представления? — Ну, пьески такие. Обычно ставят что-нибудь из нескромной классики, но все роли исполняют мужчины. Иногда, конечно, там бывают вещи из новой литературы. Вы читали «Венеру в мехах»? Бернс выпустил в потолок порцию дыма, проследил взглядом за распадающимися завитками. — Ванда как мужчина? — Не в Ванде дело. Там, если помните, был такой… Грек. — К которому она ушла в конце романа? — Повести. В общем, когда там ставили «Венеру», его играл один, даже не грек, армянин вроде бы… Это был художник из академии искусств. Рэй не запомнил его имени, но все остальное впилось ему в память, нервы и кровь. Приглушенный золотистый свет. Черный бархатный полог. И надо всем этим особая улыбка, отстраненная и задумчивая, как у ангелов на некоторых потемневших полотнах, когда в каждой ямочке, в каждом изгибе нежится тайна. Почти детская хитринка — у меня есть, у тебя нет. Зачаток беса. — Если я правильно помню… — Бернс закряхтел, садясь. — Подождите, мне нужно одеться. Рэй послушался. Конечно, это важно, перейти во врачебное настроение. Раньше шаманы, чтобы лечить, натягивали маски и беличьи шапки. Теперь вот достаточно и белого халата. — Если я правильно помню, в романе он одевался в женщину и в таком виде соблазнял всяких дворян? В нем там вроде бы вообще было довольно много женского? Рэй покачал головой. — Мне женственность только так нравится. — Значит, андрогинный греческий божок… — пробормотал Бернс с плохо скрытым ехидством. — Что смешного, доктор? — Вы уж извините меня, Рэй, но это как-то слишком… Примитивно? «Что ж я поделаю, если понятие греческого бога вместе со статуями истерлось, — подумал Рэй и зевнул. Глаза уже начинали слипаться. — Что ты хочешь от меня, циничное ты существо, чем я развлекать тебя должен? Лекциями про историю красоты?» — Вроде бы все по-древнему: это ваше живоглотство, ваши идеалы, — продолжил Бернс, входя во вкус. — И в то же время, строжайшая иерархия во всем, даже в делах любовных. Такой, знаете… Языческий феодализм? — Называйте как хотите, — сказал Рэй, глядя в одеяло. — В любом случае. Я никому не скажу, доктор. Ни о чем. Бернс вздрогнул. Портсигар едва не пролетел мимо кармана, с грехом пополам скользнул внутрь. — Почему? — спросил Бернс глухо. «Потому что ты не заслуживаешь того, чтобы тебя били, держали в камере, или стирали из фамильного древа, если оно у тебя, конечно, есть. Потому что я не хочу представлять тебя в суде», — подумал Рэй. — Потому что вы просто глупый мальчишка, — ответил он, не пуская в голос ни одной злой ноты. — Глупый мальчишка, который набился мне в любовники. Бернс посмотрел на него странно и вдруг притянул к себе за загривок, поцеловал в макушку. Он долго стоял так, зарывшись лицом Рэю в волосы. Наконец, выдохнул. Отстранился. — Идите в ванную, Рэй. Рэй охотно повиновался.

***

Полдень. Рэй сидел за столом, возясь с заметками в блокноте. Окно было открыто. На улице чирикали птицы, жужжали первые шмели — была середина мая. Все, кто мог, уже выбрались в парк, гуляли среди запачканных голубями нимф. Рэя на прогулку не пустили. Наказывали за «историю с птичками». Он посмотрел на пустую клетку, которую выпросил у доктора недавно. На ее полу еще валялось несколько пестрых перышек. — Как вы их поймали только? — спросил Бернс тогда, глядя на пару гладеньких сытых чижей. Рэй развел руками. Дело несложное. Припрятать с завтрака комок каши, напихать туда полдюжины мух и одного паука. Выпросить у дам с кружка чуточку клея. Оставить рядом с приманкой липкие палочки. Ждать. А там получится, не с первого раза, конечно, тут главное навести клей погуще, чтоб не улетели. Он хорошо помнил, как нашел первого чижа, зеленого, с желтенькой манишкой и белыми точечками у клюва, как сжал в руках теплую маленькую жизнь. «Интересно, сколько бы таких поместилось в кабаниху?» — подумал Рэй тогда сквозь туман подступающей мигрени. Он поймал двух или трех. Они прожили у него неделю. А потом Бернс курил как-то у окна после очередного визита, вдруг замер и ткнул окурком в сторону пустой клетки. — Куда они делись? — Улетели, — пробормотал Рэй, не вставая с постели. Вечером его тошнило. Перьями, чем-то из мелких косточек, что ему лень было обгладывать. Один из санитаров заглянул, выругался и вызвал доктора. Бернс сделал Рэю укол, прочитал нудноватую лекцию о том, что: «Господи, вы ведь так прилично себя вели», запретил «кружочницам» давать ему что угодно и лишил прогулок на неделю. Клетку так и не забрал. «Конечно, пусть стоит пустая, как напоминание», — подумал Рэй, зачеркивая последовательность мух и шмелей. У него теперь появилась коробка с рафинадом. Баночка сиропа. Он крепче сжал карандаш. Об этом нельзя думать. Нельзя думать, или он собьется, расплачется, а там кто-нибудь услышит, и ему опять что-нибудь вколют, или… — Доброе утро. Рэй обернулся. За окном, на карнизе стоял джентльмен. Рука сама потянулась к футляру с очками. «Не смотри. Не подходи. Иначе все начнется заново, все будет как всегда», — прошептал полузадушенный голосок. Рэй запихал его подальше и запер на засов. Внутри уже распускалось что-то мерцающее, полузабытое. Только так ощущается чудо. Как на той картинке из детства с принцессой в гуще терновника, когда вокруг все купается в свете, а ты не смеешь вздохнуть, боишься, что мир сомкнется, проткнет тебя насквозь. И ты стоишь, замерев, удерживаешь это знание на голове, как огромную жемчужину. — Доброе, — буркнул Рэй. Джентльмен поерзал за окном. — Можно мне войти? У вас тут карнизы… неудобные Каждый шаг давался ему с трудом. Рэй подошел к окну и постучал пальцем по решетке. Глаза так и не поднял. Джентльмен махнул рукой. — Ерунда. Я и через меньшее просачивался. Рэй поднял было одну из банок, переставил на пол… — Нет-нет, не беспокойтесь. Я ничего не опрокину. «Лучше тебе ничего не опрокидывать», — подумал Рэй. Он лучше кого бы то ни было знал, сколько времени, труда и рафинада надо, чтобы поймать хоть дюжину мух. Никому бы не дал пустить это коту под хвост. Он вернулся к блокноту на столе, попытался вспомнить, на чем остановился. Краем глаза заметил, что джентльмен исчез, и в комнату просочилось облачко белого пара. За спиной раздались шаги. Джентльмен остановился перед банками, внимательно посмотрел на них темными птичьими глазами. Он стоял, сложив за спиной крылья — черные, как у ворона, со странными кожистыми пятнышками. «Подумаешь, крылья. Мало ли что из кого растет. Есть же у Бернса в кабинете этот младенец заспиртованный, с ножкой на голове. Остальное-то у него обычное совсем…» — подумал Рэй, рассматривая гостя как следует. В клубах Рэй видел немало таких: богатеньких сыновей с почти прямым семейным древом, которым Господь вместо горба и царской болезни подарил такую вот бессмысленную красоту. Они никогда не лезли в фонтаны, не стреляли по серпантину, не красились ярко. Просто сидели в углу в облаке молодых людей победнее, каждый раз новых, каждый раз одинаково влюбленных. С мундштуком или бокалом, с лицом, будто мир казался им слишком длинной, умеренно смешной шуткой. «Впрочем, нет, этот старше, старше, — подумал Рэй. — Вот они, росчерки морщин у лба, но кожа все еще нежная, глаза ясные. Ни седины, ни единого следа скорби земной». — Насекомых собираете? — спросил джентльмен. — Как видите. — А почему одних мух? Рэй постарался не краснеть. — Тут и шмели есть. И жуки еще. — Да, вижу, — джентльмен поднял одну из чумазых банок и посмотрел сквозь нее на золотистый майский свет. — Любопытно. Рэй вырвал банку у него из рук, чудом ухитрившись не задеть чужих пальцев. — Конечно, — пробурчал он. — Прошу прощения? Рэй отвернулся. Не любил он смотреть людям в глаза, когда с ними говорил. Обычно он старался сосредоточиться на любой другой части лица. На носу, например, или на щеках. С джентльменом этот трюк не работал. «Все равно что смотреть на электрическую лампу», — подумал Рэй, выводя очередную цифру в блокноте. Карандаш уже затупился. — Смысл расшаркиваться, говорите как есть: странный ты умалишенный человечек, но я тебя послушаю, мало ли, вдруг ты на меня набросишься. Джентльмен засмеялся. Звук вышел хитрый, серебристый, блеснули влажные зубы. — А вы собрались на меня наброситься? Рэй покачал головой. — Я не думаю, что вы «странный человечек», — проговорил джентльмен, заглядывая ему через плечо. Его улыбка не исчезла, когда Рэй захлопнул блокнот. Джентльмен просто облокотился о свободный край подоконника, вдохнул поглубже сладкий цветочный запах — в парке цвела сирень. — Дивный денек сегодня. — Наверное. Здесь все дни одинаковы, — сказал Рэй и прикусил язык от жалкой своей жалобы. Джентльмен указал куда-то кончиком крыла. На перьях блеснул синеватый отлив. — Я думал прикупить соседний участок. Здесь сад красивый очень. Рэй знал это место: крошащиеся стены среди яблоневой пены, одна из немногих вещей, которые он видел из своего окна. — Там же развалины одни. — Зато место с историей. Я, знаете, люблю вещи с историей. Мои сестры говорят, я вечно тащу в дом всякую дрянь. «Сестры…» — подумал Рэй. В коридоре зашумели. Рэй услышал хлопанье дверей, голоса санитаров. — Лучше вам уйти. — Почему? — спросил джентльмен удивленно. — Обед сейчас. Они вам не обрадуются. Они гостей не любят. Джентльмен кивнул, сделал шаг к окну. Вокруг его каблуков уже вились завитки чего-то белого. Не дыма, не пара… Тумана? — А можно мне прийти снова? Если не в обед? — спросил джентльмен, расправляя крылья. — Мне правда было бы очень интересно послушать про вашу коллекцию. — Как хотите, сэр, — сказал Рэй, глядя, как одно перышко, кружась, упало на пол. Джентльмен ушел незаметно. Перышко и не думало исчезать. Рэй поднял его с пола, отряхнул налипшую пыль и спрятал перышко в ящик стола.