Негатив пророка

Прошло две недели. Рэй сидел после ужина, листая блокнот. Пустых листов осталось штук пять. Значит, опять просить, опять торговаться. Он уже чувствовал, как горло сводит судорогой (реже, уже реже, приучилось, пообвыкло), привкус желчи на языке. Он еле расслышал стук в окно. Джентльмен стоял на карнизе, чудом удерживая равновесие. На этот раз крыльев не было, и одет он был странно. «Бежевый костюм в крошечную клетку, галстук темно-зеленый. Студенческий шик. Будто с чужого плеча», — подумал Рэй, открывая оконную щеколду. Джентльмен стал совсем прозрачным, точно образ на алтарном покрывале, просочился сквозь решетку дымом и взвесью. — Как поживает ваша коллекция? Джентльмен провел рукой по одной из банок. Несколько мух прилипли к подушечкам его пальцев, будто булавки к магниту. — Стоит он. Эксперимент мой. Птиц ловить не на что теперь, — пробормотал Рэй, откладывая карандашный огрызок, и еще разок пробежался по последней странице. К ней он ничего не прибавлял уже пару дней. — Птиц? Рэй показал на пустую клетку. — Там чижи раньше жили. — А куда они делись? Рэй промолчал. Джентльмен сел на стул, закинул ногу на ногу. «Этот не ютится на краешке, не боится, что его сдернут, заставят куда-то бежать», — подумал Рэй, присаживаясь на койку. — А если это эксперимент, должна же быть рабочая теория? — протянул джентльмен, разглядывая клетку. — Есть теория, — ответил Рэй, глядя на носки своих выцветших тапочек. — Если кратко, то человек есть то, что он ест. Джентльмен склонил голову набок, прикрыл глаза. — А если посложнее? — Ну, смотрите… Рэй поднялся, взял с подоконника самую большую банку и протянул гостю. Внутри сидели четыре толстых сонных паука. Джентльмен улыбнулся и беззвучно провел ногтем по стеклу. Пауки замерли точно напротив его руки, присели на задние лапки, будто в книксене. — В природе все просто, хищники едят травоядных, птицы едят насекомых, насекомые едят друг друга. Так или иначе, жизнь есть вечное поглощение. — Уроборос? Рэй закивал. — В цивилизованном обществе поглощение приняло иные формы, — продолжил он, глядя в окно, туда, где за руинами поднимались столбики сизого фабричного дыма. — Мы уже не пожираем вражеских солдат или больных соседей. Но каждый день нашего века индустриализации дети умирают на фабриках. Не значит ли это, что мы едим их жизни? Каждый день люди ходят на службу. Не значит ли это, что начальники пьют их время? Джентльмен слушал, не перебивая. Паукам наскучило сидеть, они забегали, комкая старую паутину, растягивая свежие серебристые нити. — Вам бы статьи писать, — сказал гость ласково. Рэй фыркнул. — Это и была одна из моих статей. Я ее наизусть помню. Пауки плели что-то странное, почти идеально круглое. Один из них выпутывал из мусора крылышки и сухие оболочки, разламывал на куски и передавал остальным. — Дальше расскажете? Вы остановились на начальниках. Рэй вытер вспотевшие руки о штанины. В голове было до ужаса ясно, будто кто-то разрезал, наконец, привычный опиатовый туман, выскоблил каждую мысль дочиста. — Так вот, я думал вернуться к истокам. Говорят, киты, питаясь рыбой и тысячами рачков, могут прожить до ста лет. Что, если, поглощая жизнь, можно жить вечно? Банка вернулась на место. Пауки в ней закончили свою работу. Получилось нечто вроде кольца с очень правильными линиями внутри. Оно светилось в закатном солнце, переливалось то золотым, то алым... Вдруг джентльмен поднял со стола пустую коробку из-под конфет и, поморщившись, ссыпал окурки в корзину для бумаг. Оставшиеся пылинки растаяли, прожженные пятнышки затянулись золотой фольгой. Рэй почти видел свое отражение поверх тисненого дамского профиля. — А есть разница, кого именно поглощать? — спросил джентльмен, расправляя розетки из гофрированной бумаги. — Разумеется! В мелких мошках, которые на фруктах живут, всего по дню в каждой. То есть, чтобы набрать месяц… — Надо наплодить тридцать штук мошек. А что насчет больших мух? — В больших мухах и жизни побольше. И смысл есть. Шумеры верили, что мухи священны. Вырезали их из лазурита. По легенде, муха помогла одной из их богинь выйти из небытия. — Инанне, кажется? Да, да, припоминаю. Джентльмен сжал руку в кулак, будто что-то ссыпая, и о дно коробки стукнулись шесть сине-черных мух с золотыми пятнышками на крыльях. — А пчелы? Мухи жужжали. Рэй не сразу смог ответить. Не сразу вспомнил, как люди вообще говорят. — Пчелы и шмели живут ульями, — пробормотал он, наконец. — В каждой жизни всех остальных. Это очень много. И они пушистые. Древние египтяне верили, что пчелы это слезы бога солнца. Джентльмен моргнул. Из уголков его глаз скатилась пара золотистых капель, и в коробку, кверху лапками, плюхнулись две пчелы. — В Коране Бог учил пчел строить соты. Это единственное животное, с которым Он говорил. Джентльмен посмотрел на него. — Правда ли? — спросил он с любопытством. Его глаза совсем потемнели. Рэй не мог больше сказать, где начинались зрачки. Ему вспомнился Британский музей, римские нежно-задумчивые маски с пустотой под веками. Только у них пустота не блестела. Не шевелилась. — Не знаю, — почти прошептал Рэй, пожав плечами. — А бабочки? Капустницы, например? — Римляне говорили, что бабочки есть души покойников. Джентльмен растопырил пальцы, и на стенку коробки опустились две белых как молоко бабочки с серебристыми усиками. Рэй таких никогда не видел. — А у вас тоже душа вылетит бабочкой? — спросил джентльмен вкрадчиво. — Скорее в виде многоножки выползет. Или гусеницы жирной. По лицу джентльмена пробежала тень. — А стрекозы, например? Что про них древние писали? — Про них не древние. Про них у нас говорят. Бабки называют их «гадючьи друзья» или «чертова игла». Рэй не заметил, что джентльмен сделал на этот раз, но в коробке закопошились две длинненькие стрекозы. На концах их хвостов блестели самоцветные шарики, похожие на булавочные головки. Рэй смотрел на коробку, онемев. Насекомые наползали друг на друга, замирали в розетках, складывали крылышки. Вдруг джентльмен зажал между пальцев муху, посмотрел на нее задумчиво и отправил в рот. Раздался хруст, между губ мелькнуло прозрачное крылышко. Шевельнулся кадык. — Попробуете? — предложил джентльмен, подцепив ногтем еще муху. — Получше местных навозных будет. Рэй потянулся было к коробке, выбрал уже одну, особенно блестящую, жирненькую… — Нет-нет, позвольте мне. Рэй должен был отшатнуться. Отвернуться хотя бы. А лучше обругать, закричать, что он не животное, не пес, чтобы есть с рук. «А кто еще? — спросило внутри что-то безнадежное. — Ловишь зубами мух, за подачки ласкаешься. Пес. Пес и есть». Рэй открыл рот. Что-то треснуло под зубами, тонкое, точно кожица на ягоде, тут же растаяло. Небо обволокло вяжущей сладостью. «Вино», — понял Рэй, глотая. Некрепкое, будто разведенное, оно отдавало травами, ничуть не походило на то, что он обычно пил. Рэй вдруг почувствовал запах песка, цвет раскаленного безоблачного неба, змеиный шелест… И все пропало. Он сидел все там же, на койке, а перед ним джентльмен перебирал в коробочке живые сокровища. — Хотите еще? Рэй кивнул. Пчелы как финики. Как пшеничные зерна между пальцев. Стрекозы как шоколад и острый перец. Бабочки как шампанское. Как вздох. Как прохладный шелк на коже. — А птичку хотите? Она оказалась радужная, размером с цыпленка, с кисточками над глазами и длинными перышками у хвоста. Рэй поднес ее ко рту. Зубы сами вцепились в горлышко. Он почувствовал вкус мяса, невероятно нежного, похожего на утиный паштет. Перышки оказались хрустящими, вроде леденцов. Косточки были мягкими. По телу разливалась сытость, теплая, полная до мозга костей, а джентльмен все смотрел на него так странно, ласково так… В коридоре зазвенел колокольчик отбоя. Джентльмен прикрыл коробку, поставил на стол. — Оставшихся не трону, ваши. И птичек могу еще прислать. Хотите? — Хочу, — сказал Рэй. Что еще он мог сказать? Оставшись один, он устроился на койке, долго смотрел в потолок. Его не отпускало чувство, что до этого он в жизни не ел никогда. На паучью банку он не смотрел.

***

«Семейный день». В комнате, где обычно проходили занятия по социализации, собралась дюжина пациентов, примерно столько же родных. В уголке двое санитаров делали вид, что следят. Чисто на всякий случай. Сумасшедшие же народ такой, вот, сидят себе тихо, моргни, и они уже душат кого-нибудь шнурком от гардины. Напротив Рэя его сестра ерзала с ридикюлем. — Как ты, Рэй? — голос дрогнул на его имени. «А какая разница, родная?» — подумал он устало. За все эти месяцы он так и не смог разозлиться на нее по-настоящему. Какая разница, чем он живет? Все же так удобно устроено: заплатить заранее, чтобы не мотаться в пригород лишний раз, каждый месяц приходить проведать, приносить мыло, что-нибудь из еды и вещей. Никакой головной боли, что кто-то забывает, что нужно мыться и ужинать, ничего не может постирать сам. — Все хорошо. Его сестра молча кивнула. Пока она собиралась с мыслями, Рэй размотал на коленях ее сверток. Все как обычно: пачка ирисок, кусок мыла с еловым маслом, несколько рубашек на жару, треугольничек сыра в красной восковой корочке. «Если с чижами не вышло. Если Он больше не придет», — подумал Рэй, взвешивая сыр на ладони. Полфунта где-то. Если с умом тратить, хватить должно надолго. Он давно заметил, что ножки у комодов в коридоре были погрызены. Мыши здесь были. Может, даже крысы. — Соседи тебя не обижают? «Были бы у нас силы кого-то обижать», — подумал Рэй, хмыкнув. Он из кровати-то вылезал с трудом, хоть и ложился вместе со всеми в пять дней из семи, хоть ему и перестали сниться те странные яркие сны, которые он, сколько ни старался, не мог вспомнить целиком. — Все хорошо. — А врачи? Бумажный пакетик порвался с хлопком. Головы санитаров дернулись в его сторону. «Как у собак сторожевых», — подумал Рэй и отправил в рот ириску, стараясь особо не жевать, чтобы не склеить себе зубы. — Врачи хорошие. Не волнуйся. Она все кивала, кусая ноготь, стараясь не смотреть в зарешеченное окно. Рэй знал, что детей она оставила там, у льва, вместе с нянечкой. «Они их, наверное, заездили уже. И льва, и старушку, — подумал он. — Тащат за юбки, зовут в соседний парк. Там на озере живут утки и два лебедя, в загонах бродят ослики с бумажными розочками за ушами». Рэй собрал сверток обратно, поднял с пола свой захваченный с утра подарок и звонко поставил на стол. В банке копошились пауки. Пришлось перевести их в другую: в той, с круглой сетью, что-то новое они плести не хотели. Его сестра побледнела. Рэй начал объяснять, показывать рядки цифр в записной книжке, стараясь звучать так бессмысленно, как только мог. Она расплакалась через полминуты. Когда ее уводили, санитар обернулся и укоризненно покачал головой. «Может, хоть так до нее дойдет», — подумал Рэй и поплелся в свою комнату. Может, так она поймет, что надежды нет, что здесь ему самое место. Тогда муж перепишет на нее Рэеву половину наследства. Там, конечно, не так много, но деньги есть деньги. Им нужнее. У них же дети. Дверь его комнаты закрылась за спиной. Рэй не сразу понял, что такое прыгало по столу, будто солнечный зайчик. Это была птичка. Розовая с золотом. Она сидела у карандаша, чистила перышки. Рядом с ней лежал пучок цветов из парка — сирень и шиповник. Рэй зажмурился, снова открыл глаза. Птичка не исчезла. Цветы тоже. Он сложил на подоконник банку и сверток, достал из ящика пару чистых платков. Мусора в клетке оказалось немного. Он управился минут за десять, прислушался. В коридоре уже стучали каблуки знакомых остроносых туфель. — Спи, хорошо? Не прыгай. Сиди тихо, — прошептал Рэй, глядя на птичку. Ему показалось, будто она кивнула ему в ответ.

***

Бернс курил, развалившись поверх одеяла. Рэй сидел на краю койки, отогнув простыню, чтобы не запачкать. Во рту все еще стоял привкус застиранной наволочки. «Интересно, сколько жизни в пылевых клещах?» — задумался Рэй и спросил: — Что опять стряслось? Бернс тяжело вздохнул и прочистил горло. Рэй его почти не слушал. Очередной рассказ про Кэтти, которой все нездоровится, про ее мужа, про американского дурачка, который тоже к ней сватался. Того самого, который позвал их отмечать ее выбор под барбекю и стаут. «Не знал, к кому господин доктор завалится потом со скальпелем и бурбоном», — подумал Рэй, глядя как Бернс раздавил окурок в коробочке, потянулся за следующей сигаретой… — Рэй? Почему платок на клетке? Рэй хотел было что-нибудь сказать, придумать, но Бернс уже смахнул с себя его пальцы, встал, натягивая очки. Платок соскользнул на пол. Птичка встрепенулась и спрыгнула на пол, подальше от большого вонючего человека со стеклами вместо глаз. — Откуда она у вас? «Какая тебе разница, какая, черт бы тебя побрал, разница, не смей ее трогать, это не твое», — думал Рэй, пытаясь унять сердце. Мысли путались, он не мог придумать, что тут сказать, что соврать… В голове щелкнуло. Рэй босиком прошлепал по полу, заглянул Бернсу в глаза и опустился перед ним на колени. — Не забирайте ее. Пожалуйста, не забирайте. Бернс моргнул пару раз. Рэй не отвернулся. Стыда он не чувствовал. Такие вещи всегда приходили к нему с запозданием. Будто почтальон стучал в стенку черепа, передавал помятую телеграмму: «С ума сошел так унижаться тчк». — Ну как мне ее не забирать? — проговорил Бернс с плохо скрытой дрожью и потрепал его по голове. — Вы опять ее сожрете, а потом вас будет тошнить погадками. Рэй, вы что, сова? — Угу, — ухнул он, взъерошив себе волосы. Бернс не рассмеялся. Рэй прижался щекой к его бедру, почувствовал, как рядом с ним застыли. — Меня от этой тошнить не будет. Обещаю. Если будет, можете забрать мою клетку и половину банок, хорошо? Бернс закатил глаза и склонился к нему. — Невозможный вы человек. Рэй не шевельнулся, когда почувствовал движение чужого языка у себя во рту. — Но все-таки. Откуда у вас такая замечательная птичка? Я таких здесь раньше не видел, — Бернс прошагал к подоконнику и поднял крышку с конфетной коробки. — И жуки странные. Неместные, или мне кажется? Горло сдавило что-то шипастое. Он знал, что не должен говорить. — Мне их прислали, — выдавил Рэй еле слышно. — Прислали? Кто? Какой-то ваш старый знакомый? В голосе Бернса было что-то странное. Насмешливо-дребезжащее, такая тоненькая пластинка поверх чего-то липкого. — Вроде того. — Как его зовут? Кто он? Энтомолог-любитель? «Глупый ты человек, зачем знать его имя, звание, если у него есть крылья, если у него губы яркие», — подумал Рэй. — Я не знаю его имени. Бернс хмыкнул со знанием дела. — Ясно. — Что вам ясно? Бернс добрался до своей одежды и принялся натягивать рубашку. — Тоже из клубов? — спросил он откуда-то из ее глубины, специально, чтобы Рэй не видел его лица. «Не вздумай кричать, — приказал Рэй себе. — Не красней». — Доктор, не все мужчины, с которыми я говорю, по клубам шатаются, — прошипел Рэй. — Что, человеку уже зайти ко мне нельзя, чтоб вы не напридумывали черт знает чего? Он прикусил язык. Бернс приподнял брови. — То есть он к вам приходит? Сюда? Страницы блокнота зашелестели. Щелкнуло самопишущее перо. «Начинается», — подумал Рэй устало. — И как же он это делает, Рэй? Его приводит кто-то из санитаров? — Нет. Он сам, — сказал Рэй, опустив глаза. — Через окно. У него крылья есть. Бернс выдохнул как-то странно, разочарованно будто, но все равно добавил себе пару росчерков. «Будет тебе повышение дозы, будешь спать сутками, потому что язык за зубами держать не можешь», — подумал Рэй мрачно. — Что-то еще? На что он вообще похож? Ваш гость? — Мужчина как мужчина. Темные волосы, кожа смуглая. Глаза карие. — То есть это красивый смуглый мужчина? — Бернс очень старался не улыбаться. — Я не говорил, что он красивый. — Конечно, Рэй. Бернс добавил в блокнот еще несколько пометок. — Во что он одет? Если одет. Рэй посмотрел на Бернса исподлобья. — Одет. Когда как. Обычно во что-то вроде сутаны. Недавно вот в костюме приходил. — То есть он уже приходил несколько раз? — Бернс задумчиво погрыз перо. Больше он ничего не сказал, просто закончил одеваться и спрятал книжечку в карман. Рэй вернулся на койку. — Что теперь, доктор? — спросил он из одеяльного кокона. — Новый препарат? Бернс переварил эту мысль секунды за две и качнул головой. — Нет. Думаю, нет. Незачем перегружать организм. Пока мы просто понаблюдаем. «Перегружать организм. Господи, просто скажи, что с куском полукоматозного мяса тебе сношаться скучновато», — подумал Рэй. — И да, Рэй, вам ничего больше не нужно? Крестик, например? Или библия? Его будто прижгло этими словами, но Рэй не подал виду. — Библия у меня местная есть, с кружка, — сказал он сердито. — А крестик-то мне зачем? — Ну, знаете. Приходит к вам кто-то смуглый, крылатый. Крылья у него какие? Пуховые. — Черные. — Черные. Приносит вам всякую живность, будто прикармливает. Как думаете, что он попросит взамен? Рэй похолодел. Разум в одну минуту перебрал все: крылья, круглую паутину, очень уж похожую на пентаграмму, его жалкое судорожное обожание. Так нельзя обожать ангелов, на ангелов нельзя смотреть и видеть, какая у них гладкая кожа, какие яркие губы, нельзя думать, какие они, когда… — В самом деле, Рэй, — Бернс сел с ним рядом, приобнял. — Как ваш врач, я не могу просто взять и оставить вас на растерзание нечистой силе. Рэй не слушал. — Я не знаю. Я подумаю, наверное, — проронил он, нахмурившись, и почти не почувствовал, как его поцеловали в лоб.