Негатив пророка

Его цветы покачивались в стакане. На стол падали лепестки, пунцовые, идеально круглые, как конфетти. Рэй вырвал страницу из блокнота, огляделся и принялся за работу. Через полчаса листок покрылся словами. Почерк скакал, буквы заползали друг на друга, и Рэй знал, что через неделю-другую не сможет ничего разобрать. «1. Нож. Буря. Огонь. Саван. Брошка-жук. Задушат золотом бедные кости. 2. Нижние ряды цирка. Пантеры. Статуи. Живые розы. Нарцисс на потолке. Два краденых один дареный. Птенчик в желтке. 3. Инквизиция. Странник. Розы. ……… Суд. Груша. Дыба». Он перечитал все несколько раз. Голова гудела. Ему вспомнилось, как Бернс ворчал однажды на докторов «посовременней» (на его языке это означало безусых вчерашних студентов, только влившихся в солидный мир врачебной практики): — Сейчас у них последний писк моды, это трактовать сны пациентов. Чушь цыгановатая, я считаю. Что там трактовать, и так же все понятно. Вот вам что обычно снится, Рэй? Рэй тогда пожал плечами и промолчал. Пускай думает, что ему снятся сплошные мужские оргии. «Ерунда, тут он прав. Всё равно, что бабочек препарировать, — Рэй скомкал листок и бросил его в корзину для бумаг. — Всё же действительно понятно. Они же всегда про одно и то же». О своей второй теории он не говорил никому. Только один раз, подвыпивши, попытался объяснить случайному знакомому в клубе. Он открыл это еще в детстве, когда ходил в церковь с матерью и сестрой. Определенную закономерность неприятностей и радостей. Посадишь пятно на воскресную рубашку, получишь по первое число, а через пару часов к тебе на подоконник сядет невероятно яркая бабочка. Сломаешь ногу, и на следующий день рождения получится выпросить у родителей взрослую книжку про древний Рим. В университете четыре года промаешься, зато потом будет один, волшебный, спокойный, когда почти все получается, не случается всякой ерунды. — Понятно, да, — сказал тогда его знакомый. — Такая экономика страданий? Рэй записал эту формулировку на носовом платке. Она, конечно, размазалась потом в кармане, но пристала все равно. Экономика, с кредитами, со штрафами, с радостью взаймы… С социальными ступеньками. Их он выделил в университете, когда только начал ходить по клубам, замечать тех самых «греческих божков». Эти особо не мучились. Нет, конечно, мучились, когда напивались до изжоги или проигрывались в карты до родительского нагоняя, но настоящее горе к ним не приставало. Они отскакивали от него легко, как мячики от мостовой, бежали к следующей радости, рвали просто так, не платя. По праву красоты. Рэй достал из ящика стола последний Бернсов подарок — крестик на хлипком шнурке. Он долго сидел, разглядывая крошечное лицо со скорбно сдвинутыми бровями, подцепил было фигурку ногтем. Она не поддалась. Клей был крепкий. «Надо будет потом стянуть у «кружочниц» растворитель», — подумал Рэй, оторвал с веточки пару цветков и расправил как надо. Руки двигались сами, медленно, сонно… Он очнулся. Опустил глаза. Лепестки закрыли терновый венец и вырезанный у основания черепок. Стебельки обвили перекладину. Рэю показалось, будто лицо у фигурки тоже разгладилось, будто она улыбнулась мягкой, знакомой улыбкой. Он содрал цветы, сжал стакан, поднял было, чтобы выплеснуть все в окно... Сирень защекотала кулак. Что-то в груди покачнулось и опало, как цирковой шатер, когда из-под него выбивают подпорки. Рэй осторожно вложил цветы в блокнот. «Пускай сохнут», — подумал он и протер крестик подолом рубашки. Он читал псалмы, пока не стемнело.

***

Библия лежала под подушкой. Крестик был зажат в кулаке. Рэй все ворочался под душным одеялом, то и дело смотрел на клетку. Птичка внутри засунула голову под крыло. «Греет свои пару лет. Вот и все, что она стоит. Еще пару лет здесь. Пару лет лекарств, торгов и прогулок, — думал Рэй, вслушиваясь. В темноте под койкой шуршала мышь, но он не обращал на нее внимания. — Если птичья душа стоит два года, сколько можно выручить за…» В глазах потемнело. Грудь сдавило. Рэй сел рывком, глотая воздух. Под койкой звенел писк. У стены что-то капало, будто бы вода по металлу. Рэй зажал уши ладонями, зашептал, зажмурившись, «Отче наш», но строчки казались какими-то мятыми, неправильными. Он вслушался в собственный дрожащий шепот и понял, что читал молитву задом наперед. Рэй заставил себя открыть глаза. Что-то мягко светилось на подоконнике. Рэй ощупью добрался до окна, разобрал банки, нашел нужную, с круглой, очень правильной паутиной. Он засунул руку внутрь и смял все, до чего мог дотянуться. Пропал свет. Писк затих. Страх никуда не делся. Что-то возилось под койкой, в темноте под столом, в каждом углу, что-то маленькое, мокрое, голое. Что-то задребезжало у стены. Рэй поднял голову. Ящик стола дрожал. От него тянулась ниточка тусклого лилового света. Рэй с трудом открыл ящик, достал из-под блокнота черное перышко. Оно подпрыгивало в руке. Оно казалось теплым. «Тоже эксперимент, в конце концов», — подумал Рэй и, сжав перышко покрепче, поднес к нему крест. Перышко распушилось, вырвалось из пальцев… и вспыхнуло. Пепел покружился в воздухе и медленно упал на пол. «Выкинуть банку, — решил Рэй. — Перестать собирать мух. Вернуться домой. Ходить на работу, писать статьи. Забыть про доктора, про эксперименты и сны». Тук-тук-тук. Будто птица бьет по стеклу клювом. Будто дерево стучит по дереву. «Вот сейчас он вздохнет там, за окном, взмахнет крыльями беззвучно. Исчезнет. Не придет больше. Кончатся жуки и стрекозы, в клетке останутся только розовые перья», — шепнуло Рэю что-то. Он кубарем скатился с койки, добрался до окна и щелкнул задвижкой. — Крепко вы сегодня спали, я думал, не пустите меня сов… — Уходи. Рэй сел обратно на койку, нацепил крестик, чувствуя, как гость вздрогнул. — Прошу прощения? Рэй зажмурился. — Ты ненастоящий, — сказал он, положив ладонь на подушку. — Ты моя галлюцинация. Религиозный бред. Смешок. — Зачем же вы меня пустили тогда? — Потому что просто не пустить кого-то невежливо. Даже если он галлюцинация, — ответил Рэй и посмотрел на гостя строго. Он был одет как тогда, в дурацкий студенческий костюм, слишком теплый для нынешней погоды. Виски блестели от пота, будто гость весь день был на ногах, только сейчас нашел время заскочить на минутку. Галстук, что забавно, так и не ослабил. «Старается, в приличного джентльмена играет. Кажется совсем молодым, моложе, чем в прошлый раз, Господи», — подумал Рэй и попытался зажмуриться обратно. Веки его не слушались. Гость прошел к нему осторожно, будто пол вокруг койки был завален гвоздями и битым стеклом. — Давайте поговорим. Просто поговорим, хорошо? Гость подхватил стул, выставил его вперед и сел, уткнувшись подбородком в спинку. «Знает, что делает. Нет. Это я. Я знаю, что ему делать», — подумал Рэй и сглотнул. — Развалины эти никто в здравом уме покупать не станет, — сказал он, глядя на стеганый одеяльный краешек. — Там конь не валялся. Ни крыши, ни дверей. Это просто я на них каждый день смотрю, вот и придумал. Не живет там никто. — Ну, сейчас там живет очень солидное совиное семейство и двадцать четыре мыши. «Хороша иллюстрация для детской книжки: галлюцинация маньяка-содомита беседует с совушками в капорах. Шляпу перед ними снимает», — хмыкнул Рэй про себя. Гость улыбнулся, будто услышав эту мысль. — Я не только эти развалины купил. У меня по городу несколько домов. На всякий случай, — проговорил он, счищая с рукава соринки. Рэй представил себе карту города, на которой рубиновые точки перебегали с проулка на проулок, копошились, словно божьи коровки. Он почувствовал, как присутствие гостя рассеивается, как слабеет запах, как расползается ткань клетчатого костюма. — Где ты живешь? — спросил Рэй тряся головой. — Откуда приходишь? Гость постучал каблуком по полу. Доски стали совсем прозрачными и исчезли. — Есть одно место. За горами, за лесами. Рэй увидел пушистый еловый перевал, тоненькую извилистую реку, деревеньку на берегу. За всем этим белел замок из крупного камня, с облетевшими черепичными крышами. В деревне не горело ни одно окошко — глухая, темная полночь. Только на небе была луна, нехорошо распухшая, бледная, да внизу, между деревьев, мелькали круглые искры, звенел удивительно музыкальный вой. Рэй прищурился, жалея, что оставил очки на столе. В одной из башен дрожал свечной огонек. Ему показалось, будто что-то металось в этой башне, билось, как бабочка о стекло. Гость заметил. Притопнул еще раз, и все пропало. — Кто ты? — спросил Рэй, наконец. Гость надолго умолк, полируя ответ в голове. — В тех местах, положим, что князь. — Князь, конечно. С рогами и хвостом. Сюда, значит, по души выбрался? Из своих крестьян уже все, что можно, вытянул? Гость рассмеялся. Его смех зазвенел у потолка, рассыпался по полу. Рэю почудились, что по стенам заплясали алые солнечные зайчики. — Души? Что я с ними делать буду? На полочку поставлю? Гость повернулся к окну, всмотрелся вдаль, за ряды банок, за яблони и развалины, туда, где спал разморенный июньский город. Его профиль заблестел в серебристом свете, словно оттиск на римском оболе. — Я от города ничего такого не хочу. Просто его пульс, жизнь, текущую по венам. Ваши приливы и отливы. Пальцы разжались вокруг креста, бессильно опустились на одеяло. «Все равно, что выпускать райскую птицу в фабричный смог», — подумал Рэй и покачал головой. — Не приезжай. Откажись. Здесь жизни нет. Ты здесь задохнешься. Гость посмотрел на него будто бы с пониманием. — А ты нет? Рэй отвернулся. — Да какое тебе дело до меня, на что я сдался тебе? Я же просто старик сумасшедший. Рядом с ним скрипнули пружины. Бедро обожгло теплом, хотя гость его не коснулся. — Тебе ведь тоже тут тесно. Голодно тебе. Гость попытался было прижаться, но вовремя вспомнил про крест. Он все равно склонился, так близко, как только мог, зашептал на ухо. «Будто с барышней в будуаре, Господи, самому не смешно…» — подумал Рэй, ежась. — Это же ерунда, птички эти, бабочки. Просто аперитив. Хочешь что-то настоящее? Чтобы больше мошек не считать, с банками не возиться? Хочешь? Рэй не мог ответить. Он правда не мог. Потому что рядом была Его кожа. Там, под костюмом, под студенческой рубашкой, согретая сказочным солнцем в сказочном замке. Тоже сказочная. Ненастоящая. — Нет, так не бывает, не бывает так, — затараторил Рэй, закрыв лицо руками. — Ты просто моя болезнь, мне стало хуже, я совсем от похоти с ума сошел. Гость склонил голову набок. — От похоти? «Сейчас точно развернется, выпустит крылья. Уйдет сейчас», — подумал Рэй. Гость поднялся с койки. На верхней пуговице блеснули длинные полированные ногти. Он раздевался совершенно естественно. Наконец, гость выпрямился, переступил ворох одежды на полу. Живот перерезали лунные полосы. «Нет, так неправильно, не должно быть на нем таких следов», — думал Рэй, стараясь дышать. А гость все стоял, уткнув в пояс левую руку, и во всем его теле звенел один-единственный вопрос: «Хочешь?» Библия опустилась на пол. Крестик лег на нее, кривая фигурка полыхнула в лунном свете. Рэй глянул исподлобья, так, что гость поежился. «А ты сам-то хочешь? Хочешь знать, почему меня к людям пускать нельзя?» — подумал Рэй и опустился на колени. Он не посмотрел гостю в глаза, просто прижался губами пониже бедра. «И вовсе у него там не раздвоенное. Прохладное только немножко, но это ничего, дело поправимое», — подумал Рэй, открывая рот, почти не давясь. Кажется, гость гладил его по волосам. «Посмотри на меня», — шепнул его голос, и Рэй послушался. Как не смотреть, когда над тобой эта улыбка, этот наклон головы, точно у тех хитрых потемневших ангелов, только вокруг вместо золотого полумрака сплошное лунное серебро? Вот гость расслабился, выдохнул в жемчужном свете. Не вздрогнул почти. Рэй сглотнул, коснулся своего кадыка и провел рукой до местечка под ребрами. «Сидишь, — застучало в голове. — Довольный, как клоп сытый». Ему захотелось отползти подальше, в густую тень, захотелось благодарить Бога, что Бернс никогда не спрашивал, сколько жизни в… «Ты паразит, а не любовник, скажи спасибо, что он не слушает, о чем ты думаешь, — не унималось что-то. — Не видит, что тебе себя трогать хочется так, что в ушах звенит». Гость легко скользнул к нему. Решетчатые полосы растворились в темноте. Рэй не шевельнулся, просто смотрел в пол, пока его раздевали. — Ляжешь? Рэй кивнул. Забрался под одеяло. — Не трогай. Я сам, — сказал он. — А смотреть можно? Рэй пробормотал что-то условно согласное. Гость сел на голый стул, закинул ногу на ногу. «Как натурщик совсем. Интересно, сколько художников ночует у его дверей?» — подумал Рэй, облизывая пальцы. Гость и правда смотрел. Зачем-то. Право слово, на что тут было смотреть? На то, как быстро там все высыхало, как Рэй кусал губы, отворачивался, зная, что скоро точно не выдержит, старался, чтобы больнее, чтобы не так быстро, не так жалко… — Обижаешь свое тело. Зачем так? — А как с ним еще? — хмыкнул Рэй, не останавливаясь. — Ну, знаешь… Гость стянул с него одеяло одним рывком. Он не смотрел на его тело. Гость просто положил руки ему на бедра, туда, где у нормально скроенных людей должны быть тазовые кости. У Рэя там был только жир. Жир и родинки. Но даже так было хорошо, даже так было правильно. «Такие уж у него ладони, — подумал Рэй. — Обнимают все. Обволакивают». Гость тряхнул головой, чтобы отвести с глаз локон. Между губ показался кончик языка. — Можно? «Можно, — подумал Рэй. — Тебе все можно, хоть наизнанку меня вывернуть. Твое право». Он закатил глаза, чтобы видеть только изголовье койки, стараясь не дрожать от чужого влажного дыхания. Он никогда не замечал выемки на стене — от кольца, наверное, не всегда же это место было «гуманным заведением»‎. А потом его окутало тепло. Самое обыкновенное. Шелковое. Рэй такое уже чувствовал: все равно, что скользнуть в горячую ванну после долгого мерзкого дня. Вокруг него сжались, задрожали… — Не надо. Так глубоко не надо. Гость поднял на него глаза, издал что-то вопросительное, между «м» и «н». Рэй увидел его звездные ресницы и покачал головой. Ему страшно было поднять руку. «Можно, — сказал голос в его голове. — Трогать можно. Как захочешь». Рэй дотянулся, расправил лунный свет, запутавшийся в чужих волосах. Так книжные скряги запускают руки в золото. Только его золото было черное, соболиное. Его золото проступало между костяшек, вихрилось у висков, переходило в нежный пушок на затылке. Рэй провел по нему кончиками пальцев, и это мягкое отдалось чем-то в паху. Рэй дернулся, чтобы зажать себе рот. Его ладонь застыла над губами и медленно опустилась обратно на простыню. Мышцы пониже висков дрогнули, челюсти расслабились, будто кто-то подкручивал нужные шурупы, играл с его телом, как с музыкальной шкатулкой. «Я послушать хочу». Рэй почувствовал еще одну острую вспышку. — Не надо. Я скулить буду. «Так уж и скулить?» Он и правда не скулил. Он выл. Что еще делать, когда ноют мышцы, плавятся нервы, когда в голове стучит одна-единственная мысль: «Господи, я же никогда, никогда за это не расплачусь». Гость лег рядом, прильнул к нему щекой, шепнул так, что шевельнулся вихор на макушке: — Как зовут тебя? «Им же ни за что нельзя называть свое имя, это же главное правило со всякой нечистью, о нем в каждом трактате говорят…» — затвердило ему что-то. — Рэй. — Рэй, — взвесил на языке, прикинул. — Мне нравится. Рэй. Милый Рэй. «Милый». Хорошее слово. И мягкое, и плотное, как жар от камина глубокой зимней ночью. И кому какое дело до сочинений древних книжников? До кусочка дерева и металла? Рэй отстранился. Спросил тихо: — Чего ты хочешь? — Милый? — Что я должен тебе? — Ничего. Ничего ты мне не должен, это же мелочь такая. «Мелочь, конечно, для таких, как ты, оно всегда мелочь. Все равно что в губы на спор поцеловать», — подумал Рэй. Гость нахмурился, вслушиваясь в его мысли. — Чего ты боишься? Если говорить страшно, то думай. «Что не придешь больше. Что тебя нет вообще. Что через месяц-другой в этих развалинах так и не будет гореть ни одного окна». Гость слушал, ничего не говоря. Наконец пробормотал под нос: — Ну, наверное, я обязан. Как честный человек, — и дальше уж громче, складно, нараспев, будто рассказывая хорошо знакомую сказку. — Есть такой обряд… — Вроде сделки? Гость покачал головой. — Вроде сватовства. Это страшно немного. Когда мысли сплетаются, когда слышишь чужими ушами, видишь чужими глазами. Когда твой мир оттенен кем-то другим. Все равно, что смотреть на свет сквозь цветное стекло. «Тоже мне, страшное нашел. Счастливый ты, не знаешь, каково это, когда твои дни бесцветны», — подумал Рэй, сплетая с гостем пальцы, спросил вполголоса: — Калейдоскоп такой? Гость закивал. — Да, да! Будешь калейдоскопом моим? Я в долгу не останусь, сделаю так, что мир будет с тобой ласков, что голодно не будет тебе. Если будет страшно или больно, все снесется легко. «Господи, да зачем это все, я б и так согласился, даже если б ты мне не предложил ничего», — подумал Рэй, кивая. Гость растер что-то между пальцами. — Больно будет, — сказал он извиняющимся, неуклюжим тоном. Боль пробила его до сердца. Рэй закричал, на этот раз он точно закричал, вцепился в простыню и… Проснулся. Он лежал в предрассветной дымке, совсем одетый, со знакомым привкусом на языке. Рэй дотянулся до груди. Кожа под пальцами ныла, как нарыв. «Нет. Не нарыв. Ожог», — подумал Рэй, улыбнулся и закрыл глаза, засыпая обратно.