Негатив пророка

— У вас жар. Бернс протер градусник и нахмурился. «Как эти доктора на больничных картинах с малокровными детишками», — подумал Рэй и рассмеялся. В груди разливалось что-то желтое, блескучее, как янтарь, в голове было легко-легко. Восхитительное состояние. Кажется, если к тебе подойдут, станут по одному отрубать пальцы, ты будешь смотреть, как разлетается кровь, и смеяться, потому что у нее цвет клоунский. — Я сказал что-то смешное? — Нет, — связки его не слушались. В горле что-то сипело, как в испорченном аккордеоне. — Нет, ничего, доктор. «Доктор, конечно. Мальчишка, который пришел поиграть во врача. Откройте рот, скажите: «А». Все тот же глупый мальчишка», — думал Рэй, глядя на пляшущий по банкам свет. — Я могу вас осмотреть? — Что вы там не видели? — Рэй натянул на себя одеяло и резко склонил голову. Комната поплыла перед ним и рассыпалась квадратиками, как шахматная доска. — Рэй, пожалуйста. Он послушно разжал пальцы, не поморщился, когда ему щупали живот и оттягивали веки. — Зрачки расширены. Откройте рот. Так, десны красные. Инфекция, скорее всего… Замер. Пригляделся. — Рэй, что это? Испуганно. Почти визгливо. Рэй закрыл глаза и положил руку поверх чужих пальцев, чувствуя Его последний подарок: все тот же кружок с перекрестьями линий, на этот раз не из паутины, а из белых припухших полос пониже ключиц. — На что похоже? — спросил он с неохотой. — Рэй? Кто это сделал? Пружины матраса лязгнули. Воспаленные мышцы заныли, но Рэй все равно сел, посмотрел Бернсу в глаза и… Засмеялся. Бернс попятился от его смеха, исчез за дверью, и Рэй знал, просто знал, что смеялся не один. Ему было совершенно все равно, когда Бернс вернулся со шприцом.

***

Шаги утихли над головой. Остался только плеск волн далеко внизу и степенный деревянный скрип. Он не открывал глаза. Просто лежал и слушал. Вот что-то стукнуло об пол, звякнуло тяжело и многоголосо — жестянка с инструментами. У соседнего ящика завозились, сдирая крышку, швырнули ее на пол. Потом не было ничего. Секунд пять тишины. — Ты здесь. Я знаю, что ты здесь, — пьяный, вусмерть перепуганный голос. Сквозь доски метнулся тусклый полосатый свет. Зубцы лома протиснулись между крышкой и стенкой, кто-то зашуровал ими, чертыхаясь. Он шепнул кое-что. Лом выскользнул из рук и отлетел, стуча по полу. Над ящиком грязно выругались. Прежде чем закрыть глаза обратно, он увидел, как в открывшуюся щель толкнулось гнутое лезвие. На этот раз воевать с крышкой человеку пришлось долго. Наконец он выкорчевал последний гвоздь, поднатужился… Чернота сменилась чем-то алым. Раздался крик, звон падающего ножа. Лампа качнулась и услужливо высветила перед гостем то, на что люди перестали молиться тысячелетия назад, когда из моды вышли ворохи когтей и зубов, зорких пантерьих глаз. Он улыбнулся и сел, примериваясь. Сбить пьяного матроса с ног оказалось легче легкого. Он придавил его к полу, урча, сомкнул челюсти на горле. «Пред-диабет и водка. Забавно. Киршево почти», — подумал он, пытаясь распробовать. Напившись, он встал на ноги и ткнул матроса под бок носком ботинка. — Шел бы ты отсюда, мил-человек. Забыл бы. Матрос потер горло и заковылял прочь, похрипывая, на третьей ступеньке помедлил было, будто вспомнив о чем-то, но тут же ругнулся и пропал совсем. Он опустился обратно и закрыл за собой крышку. Гвозди постучали по полу, поднялись в воздухе и аккуратно встали в свои лунки. Осталось чуть-чуть.

***

Его не рискнули запирать в карцер больным. Просто привязали к койке ремнями. Рэй лежал под одеялом, мокрый от пота, дышал с трудом. Радость ушла. Спрыгнула на пол и убежала, как кошка. Видимо, даже ей Рэй надоел. Его знобило. Он то засыпал — жуткий сон, когда ты еще не спишь, но тебе уже что-то снится и мир вокруг дрожит в воспаленной дымке бессонницы, — то просыпался, шарил глазами по комнате, стараясь уцепиться взглядом за подоконник, за обшарпанные стены… За крестик и книгу. Тогда он нащупывал на груди липкий от йода ожог (Бернс настоял, чтоб не загноился), отворачивался, стараясь не расплакаться — и так уже санитар начал ворчать, что постоянно надо бегать за водой. Бернс заглядывал к нему каждый час. «Как у него только времени хватает? Что, другие пациенты повымерли все?» — думал Рэй, возвращаясь из беспамятства. На этот раз Бернс зашел к нему с очередной настойкой. — Я не буду. Бернс вздохнул и присел на краешек койки. — Пейте. Пейте, Рэй. Это поможет вам заснуть. Он замотал головой, почти захныкал. — Я не буду. Я не могу. Мне вещи снятся. — Вещи? Шорох снастей, шум волн. Запах земли, запах сырости, как в подвале. И на губах всегда соль и железо. Бернс не стал больше ничего спрашивать. Просто помог ему сесть, сказал мягко: — От этого не будет снов. Вы просто поспите, хорошо? Проснетесь завтра к утру. Рэй приоткрыл рот, чтобы набрать воздуха, сказать, что устал, что ему страшно. Стаканчик стукнулся о зубы, в рот скользнула густая маслянистая жидкость. Рэй закашлялся. Бернс постучал ему по спине. — Доктор Бернс? Роберт? Бернс вздрогнул, как человек, совершенно отвыкший от звука собственного имени. — Да, Рэй? — Можно мне крестик? И книгу под подушку? Рэй сжал зубы, когда крест коснулся его ладони. Боль была слабенькая, все равно если бумагой порезаться. Он заставил себя лечь обратно, заерзал, чувствуя острые углы под подушкой. Бернс вытер ему пот со лба, посмотрел на него с тихой, лихорадочной нежностью. «Спасибо хоть, что губами температуру не проверяешь», — подумал Рэй и закрыл глаза. В усталом мозгу настойка потихоньку гасила огни. Один. Другой.

***

Комнатка постепенно обрела форму. Не то чтобы здесь было, что видеть: только дерево под ногами, дерево над головой, тяжелую дверь, обитую железом. «Не подвал. Трюм», — подумал Рэй, озираясь. Гость сидел на одном из длинных ящиков и с улыбкой смотрел в потолок. — Ишь как разошлись. Сквозь доски медленно сочилось что-то красное. «Если оно капнет на меня, я не выдержу. Я совсем с ума сойду», — подумал Рэй, не смея оторвать взгляда от растущего темного пятна. — Иди сюда. Его тело послушалось. Он не чувствовал, как сделал шаг, как сел, позволил себя обнять, легко, как кукла, которую подхватили за ниточки. Его гладили по голове, почти баюкали. — Все хорошо. Все хорошо, милый, я здесь. Рэю стало спокойно-спокойно. И плевать, что один из ящиков открыт, что он как-то связан с пятном на потолке, с гомоном и топотом. Он знал, что там, внутри, еще осталась сонная, согретая кем-то темнота. — Скоро, они прошли через пролив, уже скоро. Наверху, совсем близко, закричал человек, и тут кто-то укутал слух Рэя чем-то мягким, чем-то пуховым, и все пропало. — Ты никогда не показывал мне, где живешь, — сказали рядом с ним. — Ты же видел. Ты в лечебницу приходил. — Я не про лечебницу, милый. Я про дом. Попробуй вспомнить. Пожалуйста? Рэй зажмурился, вспоминая. Он почувствовал тяжесть знакомого одеяла, запах мыльного порошка... Открыл глаза. Они лежали в его кровати. Гость сел, натянув одеяло на колени, завертел головой. «Господи, неужто обязательно нагишом приходить», — подумал Рэй без особого недовольства и огляделся тоже. В воздухе висела пыль, но все было на месте. И шкаф с овальным зеркалом, и залежи на прикроватном столике: карандаши, растрепанные блокноты, книги с закладками из носовых платков и кусочков писчей бумаги. Гость прошелся по комнате, разглядывая каждую мелочь. Рэй посмотрел на его босые ноги, нахмурился и притащил из коридора разношенные гостевые туфли. Их обычно надевала его сестра, когда приходила навестить. Рэй эти туфли не любил. Его раздражал стук их каблуков, тревожный, едва различимый узор в виде персидских дэвов. «Будет теперь тоже ходить. Цокать будет», — подумал Рэй и положил туфли перед гостем. — Можно? — гость показал куда-то в угол. Там на пуфе лежал Рэев старенький халат. — Он же рваный весь. — Сеть, имя твое: «Ко мне, мужчина», — проговорил гость, изучая изодранный подол и засохшее чернильное пятно на локте. Все равно накинул, подвязался засаленным поясом. — А остальные комнаты покажешь? «Было бы что», — подумал Рэй, но послушался, стараясь не думать о том, как его халат пропитывается чьим-то запахом. Он показал гостю все. Ванную с завившейся кисточкой для бритья и полным отсутствием одеколона, кабинет с красивым шестиугольным окном, из верхней четвертушки которого сыпались хлопья цветного света. — Я из-за них здесь поселился. Из-за этих огрызков витражных, — сказал Рэй, медля у стола. На нем поверх стопки тетрадок стоял липкий стакан из-под чая. Оставалось надеяться, что этой порции студентов хотя бы «удовлетворительно» поставили. Гость остановился рядом, поднял глаза на стену. На ней висела Рэева коллекция — бабочки, стрекозы, пара радужных, металлических на вид жуков. Все, что можно было наловить по соседним паркам. — Я бабочек не только ем, знаешь ли, — проворчал Рэй, сам не зная, на что злился. — Моей сестре не нравится. — Почему? — Говорит, это мрачное и эгоистичное хобби. Так вот красоту пришпиливать. — А почему бы, собственно, нет? — проговорил гость, разглядывая ажурные крылья. — Мелочевка это все, сам знаю, что мелочевка, — сказал Рэй, роясь в ящиках стола. Он наконец-то нашел то, что искал. Рэй выпрямился и протянул гостю свое главное сокровище: фантастическую бабочку в круглой стеклянной банке. Бабочка покоилась на куске ваты, переливалась лазурью и мягкой, бархатной чернотой. Рэй купил ее пару лет назад у одного серьезного энтомолога, постоянно шатавшегося по Африкам и Амазонкам. — Вот я тоже так подумал. Хоть какое-то послание потомкам. Что в такой-то день я, Рэй Мериотт, красоту увидел. В руках держал. Больше мне оставить и нечего, по сути. Рэй ждал, что бабочка оживет под этими пальцами, но она не оживала. Гость просто принял ее осторожно, подержал на ладони, ловя ею цветной свет, как кошка ловит кончик радуги. — Ты мог бы писать картины? — сказал гость тихо. — Или стихи? Слова тебя любят. — Фантазии не хватает. И потом, это же так, ерунда. Сравнительно с… — Рэй кивнул в сторону коллекции на стене. — С чем? — Ну, с тем, что Господом создано. Гость не спускал глаз с бабочки. — Ты что-то про окна говорил? — сказал он, бережно отложив склянку. — Витражные? — Да. В гостиной. И на кухне еще. От гостиной в его доме было одно название. А еще навсегда потухший камин, поеденный молью ковер и картина с лесной тропой в окружении темных, обитаемых каких-то кустов. — Не знаю, зачем она мне вообще. Гостиная, я имею в виду. — К тебе совсем никто не ходит? — спросил гость сочувственно. «Конечно, для тебя, наверное, самое страшное это сидеть дома одному, без вина, без танцев», — подумал Рэй. — Не ходит. Некому. Гость вдруг вскинул брови и протянул руку к креслу. На спинке вместо накидки лежал глазастый тканевый квадрат с оторочкой из голубой ленты. — А где же твой наугольник? — спросил гость почти без насмешки, наматывая завязку запона на палец. Рэй махнул рукой в сторону каминной полки. — Там. У медведя в бочонке валяется. Деревянный медведь был сувениром от одного студента. В бочонке раньше был липовый мед, а теперь Рэй хранил там медяки, пуговицы и всякую такую мелочь. — За что такая немилость? — гость поскреб медведя между ушей, провел пальцами по остальным безделушкам. Все они вдруг показались Рэю до смешного безрадостными: часы с фарфоровыми голубями принесла его сестра, когда он только переехал. Рэй догадывался, что, скорее всего, это был чей-то свадебный подарок, который она не нашла куда девать. Откуда взялась ваза, Рэй вспоминать не хотел. Давно, когда сил было побольше, а осторожности поменьше, он позвал одного молодого человека к себе домой. Тот долго шатался по комнатам, сетуя на пыль и тоску. В какой-то момент оделся, сбегал на улицу и вернулся с букетом. Смуглый, живенький, как черт из табакерки, с острой лакированной бородкой. «Карманный Мефистофель у скучнейшего из Фаустов», — подумал Рэй. Цветы давно засохли, но кое-где на стеблях еще держались скорчившиеся, коричневатые лепестки. Гость постучал пальцем по каждому, и цветы зашуршали под его рукой, осыпались совсем. Стебли зазеленели, на них распустились свежие бутоны. Над сколотым золотым ободком закачались пять густо-алых роз. — Чушь собачья, братство это масонское, Сам же знаешь, — процедил Рэй сквозь зубы, стараясь не обращать внимания на головную боль. Гость поднял вазу, видимо решив взять ее с собой. — Чем бы солидные джентльмены ни тешились, лишь бы не ходили к дамам полусвета, — гость повел плечом, и внутри вазы что-то заплескалось. Ваза нашла приют на кухонном столе. Гость устроился на стуле с вязаной подложкой в виде цветка, положил голову на руки. — Это, значит, и есть твой дом? — Да. Один тут живу. Только сестра навещает иногда. Ну, еще женщина одна приходит, убраться там, приготовить что-нибудь. Что не сэндвичи, — сказал Рэй, копошась в дровах. Гость плотнее запахнулся в халат. «Вот оно, мое божество. Сидит на единственном нехромом стуле на всю кухню. Ногой качает», — думал Рэй, набирая воды в ковшик. Вдруг, туфля повисла на носке, и почему-то Рэя охватил дикий страх. Вот сейчас она упадет, стукнет об пол каблук, и все рассыплется. Он проснется один в темной палате. Ни осколочка не останется. Рэй отставил в сторону кочергу, подошел к гостю и опустился перед ним на колени. Рэй почувствовал на себе чужой взгляд, но глаза поднимать не стал, просто снял злосчастную туфлю и поставил на половик. «Да, вот так, так тихо», — подумал он, не соображая толком, что делает, по очереди прижимаясь губами к косточке на лодыжке, к гладким ногтям. Над ним вздрогнули. Почти отшатнулись. — Милый… Гость взял его лицо в ладони, заглянул в глаза. — Не надо так, ладно? Рэй кивнул, еле слыша, как ковш закипел за спиной. Он сполоснул заварник и достал с полки чайную жестянку. На ней чахоточно румяные дети жгли грустное чучелко Гая Фокса. — Чем богаты, как говорится, — сказал Рэй и принялся копаться в буфете. Внутри нашелся апельсиновый мармелад, слегка подчерствевший хлеб и немножко масла. Самое оно для тостов. Гость ни от чего не отказался. Он сидел себе, намазывая мармелад на тосты, прихлебывал чай. На его ноже плясали ромбики витражного света. «Вот, значит, как продают души. Под тосты и чай без тимьяна, — подумал Рэй, обжигая губы о свою чашку. — Вот как из гостя становятся хозяином». Это слово опустилось на него, естественно тяжкое, как могильная плита, размозжило тепло и рыжую апельсинную сладость на языке. Он проснулся в слезах.

***

Библия и крестик отправились в ящик стола. Больше Рэю ничего не снилось. Он ждал. Садился у окна и ждал. Насекомых почти не осталось. Птичку он так и держал на черный день. «Еще немножко. Еще чуточку подождать», — твердил он себе, пролистывая утренние газеты, раз за разом перечитывая колонку «Прибытия кораблей». Он вытянул из библиотеки томик новой энциклопедии с фотографическими листами, нашел статью о набережной. Печать была паршивая, но он представлял все совершенно четко: холмы в пыльной траве, без блеска, без настоящей зелени, каменную лестницу до серо-коричневого пляжа, гальку под ногами. «Пешком бы пошел. С утра до ночи бы стоял, как жена нантакетская», — брюзжало внутри что-то, но Рэй не слушал. Он стал чаще ходить на кружок, чтобы успокоить нервы. Он придумывал коллажи из слов и «одобренных» бумажных обрезков (как-то раз один гений творчества уже сообразил себе порнографию из открытки с котятами, рекламы арахиса и фотокарточки оперной певички). Бернс следил за ним первые денька два, потом успокоился наконец. Видимо, правда испугался, что придется отдавать тело сестре. Рэй старался не размышлять о том, стал бы Бернс в случае чего так мучиться. «Отбрехался бы, — думал он, клея на картонку криво вырезанное краснорожее солнце. — Зачем вам эта морока, давайте мы его здесь похороним. Может быть, оставил бы себе что-нибудь на память в баночке со спиртом. Мошонку, например». За окном старички, забыв про артрит, высаживали фиалки в специально вырытые лунки. Шла предпоследняя неделя августа. После кружка Рэй вернулся в свою комнату, почти сразу же услышал, как у двери скрипнули половицы. — Добрый вечер, Рэй. Бернс выглянул в коридор, убедился, что никто не идет, и запер дверь на ключ. — Как вы себя чувствуете? — спросил Бернс слегка заплетающимся языком. — Уже лучше, спасибо. Бернс кивнул и положил на стол стопку чего-то коричневатого и блестящего. Приглядевшись, Рэй понял, что это были листки клейкой бумаги. Он сжал кулаки. «Скомкать бы. Засунуть ему в глотку поглубже, чтоб нёбо царапали», — подумал Рэй, но ничего такого не сделал. Он просто повернулся к Бернсу и процедил: — Что угодно джентльмену? Эту фразу он привез из клубов. Только вместо хитренького придыхания побольше яду добавил. Бернс посмотрел на него благодушно, поцеловал между бровей. — Вы сегодня злой. Неласковый. Затылок кольнуло болью, но даже сквозь нее Рэй почувствовал запах портвейна. Губы у Бернса казались пунцовей обычного, зрачки были широченные. «Он, что, мешать стал?» — подумал Рэй. Бернс разделся с удивительной быстротой и плюхнулся на койку, почти не споткнувшись о собственные брюки. Рэю ничего не оставалось, кроме как сесть рядом и отвести спутанные волосы со своей половины подушки. Бернс щелкнул языком. — А вы могли бы… Ну знаете? В более… Ну… Мужской роли? — выдавил он наконец, жмурясь. — Доктор, вы пьяный. Вам больно будет. — Потерплю. Чужие руки сомкнулись на его затылке, притянули к себе. — Баночка там, в левом кармане, — Бернс мотнул головой в сторону стула. Рэй посмотрел на колечки для ремней, торчавшие из-под матраса, и покорно поплелся к халату.

***

Поясница болела чудовищно. Рэй рухнул на матрас, пытаясь отдышаться. Бернс лежал, глядя в потолок. Невозможно было сказать, протрезвел или нет. «Не пустит ведь в уборную. Опять разглагольствовать будет», — подумал Рэй, окинув его взглядом. Мучнистая кожа, розовые пятна на локтях и коленях, влажная светленькая поросль на животе. Очень тонкие губы. Глаза казались больше без очков, все такие же, близоруко сощуренные, с едва заметной серой каймой вокруг зрачков. «И это вот подо мной скулило сейчас. Бока мне сжимало», — подумал Рэй, стряхивая с себя дурацкое чувство. Чужое тело не хотело его отпускать, липло, как тесто. Ему показалось, что если бы он опустил глаза, то точно увидел бы пятнышки белой плоти. — Рэй, достаньте мне сигареты, пожалуйста. Что-то взъелось внутри, но Рэй промолчал. Он просто вытащил портсигар и коробок из недр халата и поставил Бернсу под бок пустую коробочку из-под рафинада. — Спасибо. Бернс закурил прямо так, в постели. На фильтре остались следы мелких зубов. — Вот оно, значит, как. У содомитов, — пробормотал он себе под нос. «Ну что же, будет что хозяину рассказать. Вот, пока ты там с волками гулял, я тут одного глупого мальчишку девства лишил», — шепнул Рэю оставшийся ошметок совести. — Рэй? Все хорошо? Вы какой-то мрачный? Он вдохнул поглубже. — Жить буду. Отвык просто. Колени ноют немного, — Рэй ткнул его под бок. — Не кровит? Бернс затушил сигарету, спихнул коробочку на пол и обнял Рэя покрепче. — Нет. Так, побаливает чутка. — Вы простыню под собой проверьте, чем ко мне жаться. Бернс потерся щекой о его плечо. — Вы так смешно это говорите всегда. «Жаться». Будто с вами девица в ветреный денек гуляет. Будто у меня истерика была. «Да не каждая девица так бедрами елозит, когда ей рот зажимают», — хмыкнул Рэй про себя. Впрочем, что он знал про девиц. — Ну, теперь я с полной уверенностью могу сказать, что истерики вам не грозят, — он мотнул головой в сторону чужого живота. — Матку я у вас не очень обнаружил. Бернс рассмеялся громче, чем должен был, и чмокнул Рэя в щеку. Рэй, кривясь, потер след от поцелуя. Портвейном от кое-кого все еще несло порядочно, причем каким-то очень сладеньким, вроде той чепухи в фигуристых бутылках с печаткой в виде сердечка. Может, это Кэтти снова что-то ему принесла. — Вы даже в щеку целуетесь как барышня, — он отвел от лица лезшую в рот прядь. — И волосы у вас. Ну, знаете. Бернс тряхнул головой. — Да постригусь я, постригусь. Рэй закатил глаза. — Да, пострижетесь. И спать станете ложиться пораньше. И завтракать чем-то, что не кофе. Доктор, честное слово, вам камердинер нужен, а не любовник. Бернс протянул носом какую-то длинную и задумчивую ноту. — Спать с камердинером, вы находите? — Среди наших таким многие балуются. И с кучерами спят. Бернс сморщился. — Рэй, это пошло. — А со мной, значит, не пошло? Ну да, раньше же барышни совокуплялись с ручными гориллами. — Серьезно? — спросил Бернс с таким азартом, будто ему в университете не читали лекции об истории половых инверсий. — Да. Эти гориллы еще чулки им потом надевали. И корсеты затягивали. — Рэй, ну какая из вас горилла? И чулки с корсетами это все-таки не про меня. «А что, классическая получилась бы картинка, продавалась бы на ура. Особенно если оставить очки и бородку», — усмехнулся Рэй про себя. Бернс положил ему голову на плечо. — Вы просто много пыхтите. И хмуритесь. Вы грубый немножко, — сказал он с нежной улыбкой. Рэй столкнул его на свободный край подушки, закрыл лицо руками. — Господи, вам только к пассивной содомии пристраститься не хватает, — простонал он. — Доктор, я себя растлителем чувствую. Я от этого не отмоюсь. Бернс только фыркнул. — Перестаньте, пожалуйста. Вы мою юность не крадете, она у меня уже была. — Была! Доктор, Господи Боже, — Рэй взял его лицо в ладони, прошипел, глядя в глаза. — Да поймите вы уже, вы не в моем вкусе. Мне с вами не хочется. Бернс сузил глаза. Будто бы протрезвел. — А с кем-то еще, Рэй? Рэй выпустил его из рук, улегся рядом и заговорил, глядя на подоконник: — Я должен был вам сказать. У меня есть один человек — да, не смотрите так, — настоящий человек из плоти и крови, который мне очень дорог. Я хочу быть ему верным. Бернс помолчал немного, нахмурился. — А почему вы сказали об этом только сейчас? На него накатила злоба. Подушечки пальцев загудели. Рэй отвернулся, чтобы не видеть чужого кадыка. — А кто вы, собственно, такой, чтобы с вами об этом говорить? Бернс будто бы ничего не услышал. — Вам никто не писал, кроме вашей сестры, конечно. И навестить никто не приходил. Стоит ли такой человек вашей верности? — Он не может пока. Он в другой стране. У него дела. — И что же вы ему скажете, когда он приедет? Обо мне? Сердце сжалось. — Ничего не скажу. Бернс забрался на него сверху, улыбнулся шире. «Лежишь, как черт на груди», — подумал Рэй зло. — Рэ-э-эй. Вы врать не умеете. Он вас спросит, и вы ему все-все расскажете. Про сегодняшнее. Про торги. «Не плакать. Сейчас главное не плакать, черт, совсем никудышные стали нервы на этих опиатах», — подумал Рэй. — Я боли боюсь, — сказал он еле слышно. — Он об этом знает. — Вы струсили. А потом у вас очень даже получилось быть сверху. — Хватит. Бернс глянул куда-то вниз. — Прямо на удивление хорошо получилось, для ваших-то лет. — Перестаньте. — У любви есть свои пределы. Потом он вам просто опять скажет, что у него дела. Ничего напрямик. Вы же крутились в свете, вы знаете, как это бывает. Рэй не выдержал. По щекам потекли слезы, он затараторил срывающимся голосом: — Он не станет, не станет, он добрый, мой хозяин добрый. Бернс улыбнулся со снисходительной, почти родительской нежностью: — Так это все тот же крылатый бес? — Да, да, все тот же бес, называйте его как угодно, только, прошу вас, не ходите ко мне больше, пожалуйста, доктор, он приедет скоро, дайте мне встретить его чистым. Бернс переменился в лице. «Заигрался, да? Скольких ты так в школе травил смеху ради, глупый ты жестокий мальчишка?», — подумал Рэй, вытирая слезы ладонью. — Конечно, Рэй. Вот, посмотрите, я вас не трогаю. Я ничего не делаю, Рэй. Бернс встал с койки и положил руку на спинку стула. — А посидеть с вами я могу? Просто посидеть? — Можете сидеть, только не трогайте. И то, что на груди, не трогайте. Оно не зарастёт. Бернсовы пальцы дрогнули. — Логично. От таких ожогов шрамы остаются на всю жизнь. До сих пор не понимаю, как вы умудрились, — сказал он, неуклюже потирая руки. — Итак, расскажете мне про своего хозяина? Если вы его слуга, вы же должны его представить? Откуда он приходит? Из Греции? — Нет. Он показывал мне, где раньше жил. Он говорил, что он там князь. Там замок около деревни. Там леса. И речка. — Звучит как вполне себе сказочное место. Зачем же он оттуда уезжает? Рэй обнял себя, вспоминая чужой профиль в лунном свете, веселый отблеск в глазах. — Ему наш город нужен. — То есть, он такой феодал-завоеватель? А вы его средневековая жена? — Почему сразу жена? — Вы его хозяином называете, а теперь еще это «встретить чистым». Вы что-то вроде невесты Христовой? Хотя, учитывая ваши языческие наклонности, скорее вроде римской жрицы? Рэй слабо улыбнулся. — Я не весталка, доктор. Я просто его. — Его? Его как кто? Как адепт, как любовник, как что-то ещё? Рэй пожал плечами. — Хорошо, не хотите об этом говорить, не нужно, я не заставляю, Рэй. А где этот бес будет жить? Где устроит себе капище? Рэй закачал головой. — Я не могу. Мне нельзя об этом говорить, доктор, мне правда нельзя. — Хорошо-хорошо, Рэй. Извините. Я… Я не должен был так вас обижать. Извините. Хотите успокоительное? Рэй прислушался к шебуршанию в груди и кивнул. Бернс оделся и сразу же принес ему граненый стаканчик. — К нам тут, кстати, гость один собирается, — Бернс вытащил застрявшие под воротником волосы и завозился с лентой, собирая их в хвост. — Завтра после завтрака. — Очередной патрон? Бернс издал еле слышный смешок, мол, если бы. — Пока просто гость. Европейский граф, недавно сюда приехал. Купил те наши развалины. Рэй замер. Ему вспомнилась сирень за окном, легкое движение крыла, извиняющаяся улыбка: «Думал прикупить соседний участок. Люблю штуки с историей. Мои сестры говорят…» — Сосед наш, значит, — сказал Рэй ровно. Стеклянные углы впились в подушечки пальцев. Бернс ничего не заметил. — Вроде того. — А жить он где будет? Там же нет ничего. — Ему рядом недавно особнячок построили. Сказал, поживет там, пока основной дом в Лондоне не обустроят. «Обустроят, как же, наведут роскошеств…» — подумал Рэй и сжал зубы, чтобы не застонать от приступа тупой боли в виске. Бернс заткнул ему за ухо криво подстриженную прядь и всмотрелся повнимательней в его лицо — нет ли остатков лихорадки, чтоб не заразить гостя ненароком. — Вы же будете прилично себя вести? Рэй молча уткнулся лбом ему в ладонь. — Конечно. Доктор.