Негатив пророка

На завтрак в тот день была каша. Сконы с вареньем и печеными сливками — остатки с господского стола. Рэй разломил пополам одну, вдохнул густой масляный пар. Он уже начал забывать запах свежего хлеба. Он ел не спеша, стараясь не смотреть на сегодняшнюю газету. Роберт к завтраку не спустился. «Гостя, наверное, охаживает», — подумал Рэй и отправил в рот еще ложечку малинового варенья. В голове вертелся дурацкий стишок из детства. «Малина — вкус лета, вкус алого цвета. Что только не хранит голова моя старая», — подумал он и развернул газету. «Из зоопарка сбежал волк», с косоватым, коротколапым наброском от художника, который в жизни не видал ничего больше овчарки. «…уже задрал поросенка у местной хозяйки». «Жалко, что не трех», — подумал Рэй, переворачивая страницу. «Покупайте горячий шоколад Фон Гутена», фотографии голодающих в Индии, какого-то местного пьяницу нашли с пробитой головой… Кораблекрушение. Тот самый берег с обломками причала, черная махина корабля, точечки людей вокруг. Рэй склонился над статьей, глотая строчку за строчкой: «Русское судно…» Какая разница, русское ли оно, американское, да хоть африканское… «Команда из… никаких выживших…» Кому какое дело до команды, до пассажиров, пусть умрут, пусть тонут к чертям, все, вместе с капитаном, что с ящиками, что они сделали с ящ… «Груз доставлен в целости и сохранности, сорок один ящик». Рэй откинулся на стуле, зажмурился, чтобы не расплакаться от облегчения. Вот и все. Не надо больше прочесывать газеты. Ждать не надо. Зазвенел звонок. Рэй встал из-за стола. В гостевые дни не бывало обходов и процедур, за исключением утренней переклички, на кружок идти не хотелось, так что он оставил газету возле тарелки и выбрался в парк.

***

Рэй уже давно хотел узнать, кто решил посадить здесь подсолнухи. Они торчали посередке каждой клумбы, кивали облетевшими головками, похожими на набалдашники для душа. В июле выглядели повеселее, но с псевдофранцузской романтикой нимф и скамеек все равно сочетались слабо. «Лучше бы еще сирени посадили. Или петунии, на худой конец. Или розы», — подумал Рэй и придвинул к себе один из оставшихся цветочных ящиков. Он не знал названия этих цветов, но примерно представлял, что надо делать: надеваешь перчатки, берешь лопатку с затупленным концом (специально, чтобы никто не раскроил соседу голову), достаешь из ящика пучок с кубиком земли вместо корешков. Зарываешь как надо. Кто-то сажал их по очереди — сначала лиловые, потом розовые, потом белые. Большинство таких пустяков не замечало. Рэй старался сохранять порядок, то и дело поглядывал, нет ли на листьях каких-нибудь жучков. Не нашел ничего, кроме камня, очень похожего на спящего котенка, и тощего дождевого червя. Червей он не ел. Не любил текстуру. Краем глаза он заметил у дальнего фонтана Бернсову шевелюру, что-то черное рядом. Рэй вернулся к очередной ямке. Земля была рыхлая, копать было легко… — А это мистер Мериотт, один из старожилов. Рэй со вздохом стянул перчатки и обернулся. Крыльев не было. Уродливого студенческого костюма тоже. И глаза вовсе не черные, карие просто. Из-за спины гостя Бернс поглядывал на Рэя с горделивой нервозностью. «Мерзкое чувство, — подумал Рэй. — Будто кто-то нашел внутри тебя самую тихую, самую тайную часовенку, подошел к алтарю, а ты стой, пытайся притворить створки, удерживай внутри густой, беснующийся свет». Гость был одет, как подобает джентльмену. Вернее, очень определенным джентльменам в очень определенных клубах. Ничего совсем уж неприличного, так, из прически выбилась одна-единственная прядь, пиджак лишка притален… «Да не в пиджаке дело, не во всей этой мелочевке шитой, — понял Рэй. — Много ли на свете мужчин с талией, с совершенно безвкусным завитком у лба?» Солнце блеснуло на красной булавке для галстука, и Рэю этот блеск показался смутно знакомым. — День добрый, — пробурчал он под нос и пожал руку господину в черном костюме с коричневатым отливом. «Так кошки рыжатся, когда на солнце дремлют», — подумал Рэй. У фонтана санитар окликнул Бернса, потряс в воздухе бумажным пакетом. — Вы тут подождите немного, хорошо? Я сейчас. «Заискивает. Опять спонсора ищет», — подумал Рэй с усталым отвращением и вернулся к цветам. — Садоводничаете? — спросил гость тихонько. — Есть немного. Пальцы коснулись белых лепестков, расправили бережно. — Как они называются? — Понятия не имею. Доктора спросите. Гость наморщил нос. — Я воздержусь. Рэй усмехнулся. — Сильно из кожи вон лезет? — Прошу прощения? Он засунул в лунку пучок вроде бы фиалок, начал присыпать землей. — Деньги с вас клянчил уже? Гость выставил вперед ладонь, повел ею из стороны в сторону, умеренно, мол. — Сильно хвастался? Посмотрите, какие у меня умалишенные, ничего не выкидывают, слюни не пускают. Гость засмеялся, закивал. — Да, примерно. Уже расписывал мне парочку «интересных экземпляров». Балаганщик эдакий. Гость отвел в сторону руку с тяжелой красноватой тростью, заголосил: — Подходите, уважаемая публика, посмотрите на моих сомнамбул с меланхоликами! Рэй вздрогнул. Ближайший санитар покосился на них хмуро. Кто-то еще оглянулся с соседней скамейки. Гость все понял, улыбнулся санитару. Тот покачал головой, но ближе подходить не стал. — Балаганщик, да, — сказал Рэй ворчливо, разглаживая холмик вокруг очередного пучка. — А вы и идете. Орешки в другой раз притащить не забудьте. Или булку. — Прошу прощения? — Ну, что слонам обычно в зоосаду кидают. Он отвернулся. Ничего больше не говорил. Гость постоял немного, наблюдая, как Рэй работал. «Жди меня сегодня до полуночи, милый», — сказал наконец его голос. Не в голове. В позвоночнике, во всех его бедных, измученных нервах. — Хорошего дня, мистер Мериотт. Рэй не оглянулся, когда услышал, как зашуршал гравий, как удалились голоса. Просто запустил руки в жирную землю и закрыл глаза. Он начинал понимать, что несчастная подруга фей находила во всем этом.

***

В окно постучали через час после отбоя. Рэй едва справился со шпингалетом — руки дрожали, пальцы были скользкими от пота. Хозяин шагнул в комнату с цилиндром наперевес, отряхивая крылья от вечернего тумана. «А с ними хорошо, с ними все совсем дивно», — подумал Рэй, зарываясь лицом ему в грудь, различая и не различая тысячу запахов: кофейни, вокзалы, пыльная зелень аллей, что-то еще сладковатое, как пудра, как пушок на девичьих щеках… — С ума сошел, — он старался, чтоб голос звучал не так жалобно. Не вышло. — Зачем заходил? Что за проверки такие? Хозяин поцеловал его в губы, покачал головой. — Это не проверки, это просто так, по-соседски. Виски заныли, но Рэй давно уже к этому привык. Видимо, так бывает, когда обнимаешь кого-то не со своей ступеньки. Тело сбоит. — Ну что такого случилось? Он же не понял ничего? «А если бы понял?» — подумал Рэй, задыхаясь, когда теплые пальцы прошлись по его затылку. — Что ты вообще думаешь о нем? — спросил он тихо. Хозяин скорчил нечитаемую гримасу. — Занятный молодой человек. В том, насколько он ничего не понимает в устройстве человеческих душ. И что-то порвалось у Рэя внутри, слова сами посыпались с языка: — Ничего, ничего не понимает, совершенно ничего. Тварей ты, мол, Рэй, бабских ешь, терпение у тебя бабское… Хозяин выслушал, прижал его к себе покрепче. — Надоел он тебе, да? В его голосе было что-то нехорошее, такой острый стальной отблеск. Рэй сжал зубы, чтобы не всматриваться, не проваливаться в видения, замотал головой: — Нет. Не надо. Нет. Сам разберусь. Давно пора. Птичка в клетке вдруг проснулась, зачирикала, требуя ужина. Рэй кое-как добрался до подоконника, достал жестянку с пшеном и изюмом. Хозяин устроился на койке, зевнул, поерзывая. — Устал с дороги? — спросил Рэй, насыпая птичке побольше изюма. День-то был праздничный. — Немножко, — ответил хозяин и потер глаза. — Неуютный у вас город. Колючий. Набожный до ужаса. — А я, между прочим, предупреждал. У нас город не шелк и не бархат. — А что тогда? — поинтересовался хозяин сонно. — Черт знает, — Рэй отставил жестянку в сторону. Птичка в клетке уже задремывала от сытости. — Власяница какая-нибудь. Он вернулся в кровать, нырнул в нагретое одеялом тепло. — Дай мне время, — сказал хозяин тихо, гладя его по голове. — Дай мне немного времени, дай здесь обустроиться. Я заберу тебя, обязательно заберу, когда будет куда, когда не отнимут. — Кто отнимет, кому я нужен-то? — Мало ли, — протянул хозяин с горькой улыбкой. — Бывают в жизни огорченья. Только, пожалуйста, то, что в верхнем ящике, не доставай. Мне и так сюда зайти тяжело. Рэй покосился на стол. В верхнем ящике выцветала библия, ржавел потихоньку крестик. — Почему тяжело? — спросил он с любопытством. Хозяин нахмурился. — Очень много искренних молитв. Отчаянья много. Будто весь дом вокруг тебя терновником обвит. В тот раз, когда ты пытался меня прогнать… — Мое окошко будто тоже заросло чуть-чуть? Хозяин кивнул. Рэй поцеловал его в лоб, проговорил мягко: — Не буду. Ничего доставать не буду. Хозяин перевернулся набок, принялся было рассказывать про все, что успел увидеть за свои несколько дней в Лондоне. Про хрустальные оранжереи, про синематограф, про рестораны с важными-преважными официантами и с названиями на французском… — Успеется, успеется, потом расскажешь. Спи, — сказал Рэй, потрепав его по голове. Хозяин благодарно улыбнулся и достал из кармана крошечную золотую коробочку. — Спасибо, милый. Вот, вокруг двери посыпь, чтоб не зашел никто. Рэй послушно дошел до порога, открыл табакерку. Внутри был жирный черный порошок. Пах знакомо. Будто бы яблочно. «Нет. Сейчас мы этого вспоминать не будем, не до этого сейчас», — подумал Рэй и запустил в табакерку пальцы. Порошок забился под ногти, будто бы пополз выше, к самым костяшкам, но это ему просто померещилось в темноте. Он насыпал немного порошка кольцом вокруг порога, вернулся туда, где хозяин уже ровно дышал, свернувшись калачиком. Каким-то чудом Рэю вполне хватило места рядом на узенькой койке. За все время в лечебнице он не спал так спокойно.

***

Он достал нож почти случайно, на кухне, когда ходил туда за пшеном. Рэй протащил его за пазухой, чудом ухитрившись не порезаться, дождался часов между ужином и отбоем. «Тогда он сидит у себя в кабинете. Тогда обычно принимает», — подумал Рэй, тихо прошел по коридору и остановился перед дверью кабинета. Ладони намокли. Он вошел, не стуча. На столе горела нефритовая лампа. Над чайной чашкой поднимался пар. Роберт сидел, склонившись над бумагами. «Трезвый. Трезвый, черт его дери», — подумал Рэй. Поднялись зрачки–точечки. Роберт моргнул несколько раз, открыл было рот… Заметил нож. Стол ему не помог. Легонький, новый, такой сдвинуть дело плевое. Что-то упало на пол. Опрокинулась чашка. Рэй еле увернулся от струи кипятка, полоснул Роберта по руке одним длинным, неглубоким порезом… И тут лезвие соскочило с кожи. Рукоятка выскользнула из пальцев. «Надо было с деревянной ручкой брать», — сказало что-то и тут же потухло. Роберт вопил. Высоко, срываясь на фальцет. «Давай, ори, может, подцепишь от меня что-нибудь, может, сдохнешь наконец», — думал Рэй, вытягивая руки, нащупывая края пореза. Тот раскрылся шире, набухли капли крови. Рэй извернулся, прижался губами, присосался, как пиявка. Роберт пытался удержать его за плечи, кричал, кажется, звал кого-то. Рэй все пил, пил, хотя его затошнило глотке на третьем, остановился, только когда его с трудом оттащили подоспевшие санитары. И снова его залило что-то густое, черное. Он шипел, извивался, пока его хватали за локти, пока Роберт кое-как набирал в шприц «лекарство» здоровой рукой. Там. За окном, за стеной, где кончаются деревья, где развалины… Шею пронзило болью. Его запихнули в смирительную рубашку, протащили по коридору. Чернота начала отступать. Рэй смотрел по сторонам, видел переполошенных соседей, медсестер, начищенную табличку карцера. — Доктор! Цепь зазвенела. В горло врезалась полоска кожи, ослабла достаточно, чтобы он не удавился. — Доктор, пожалуйста! Тот не слушал, снова набирал что-то в чистый шприц. — Я не буду больше, я не стану, доктор, я тут умру, не оставляйте меня здесь, доктор, дайте поторговаться… Еще один укол. Рэй слабо пытался вырваться, кричал что-то еще. Язык его не слушался. Тело обмякло почти сразу же. Ропот соседей затих. Щелкнул замок. Рэй остался один.

***

Он очнулся глубокой ночью, попытался доползти до двери, но быстро понял, что цепи не хватит. Он кричал, он звал, пока горло не начало саднить. Никто не пришел. Он забился в угол, зажмурившись. Он никогда не бывал в такой темноте. Она блестела и копошилась, как пиявочные клубки в аптечных аквариумах. Она была живой. Что-то шевельнулось в углу. «Крыса. Просто крыса, они же здесь водятся, он же их видел», — подумал Рэй и замотал головой. Он знал, что именно плелось к нему. Он почти видел окровавленный хитон, следы тигриных зубов. — Сгинь, — прошептал Рэй одними губами. — Пожалуйста, сгинь. Оно остановилось. Прислушалось. — Я не виноват, что он вытащил меня, что не дал мне умереть с вами, я не хотел, я его об этом не просил. Оно не шло больше. Может быть, исчезло. Может, просто задумалось. Он не стал открывать глаза, проверять не стал. Что-то другое заскрипело над его ухом. За шиворот посыпались хрусткие черные чешуйки. Рэя затошнило от запаха горелого мяса. — Я не злюсь, я не злюсь, что ты меня выдал, я тоже умер у них, там, в застенках. Что-то сочувственно сжало его плечо. В дальнем углу кто-то всхлипнул. Раз, другой. Он вспомнил все разом: черные кудряшки вокруг тонзуры, мятую сутану, мокрые, припухшие губы. — Прости, Господи, прости, но что бы я сделал, что бы я мог сделать, он же все-таки был настоятель. Оно услышало. Заплакало в голос. Рядом с ним заворочалось что-то совсем крошечное, поползло, оставляя на полу длинный, темный след. — Нет. Слова забурлили в горле, как на той лекции, когда он заговорил на неведомом языке, не сразу заметил лица студентов. Тени поежились. Узел развязался на спине. Ремни ослабли. Рэй стянул с себя смирительную рубашку, наспех, царапая кожу, сорвал ошейник. Тени хватали его за руки, тени визжали и хныкали. Рэй дотащился до двери, коснулся замочной скважины. В голове вспыхнули ее металлические внутренности. Он замер, мысленно нащупывая нужную завитушку. Что-то щелкнуло. В коридоре никого не было, не горели лампы. Он выбрался на крыльцо, дрожа от холода, с трудом разглядел в темноте самую короткую дорожку. Кто-то окликнул его за спиной. Он перепрыгнул через несколько ступенек, сорвался на бег. Замок на главных воротах упал в траву почти сразу же. Рэй знал, что дальше будет легче, дальше будут деревья, там увидят не сразу. Он привалился к кривоватому дубу, пытаясь отдышаться, глянул через плечо. У ворот уже толпились желтоватые огни. Он побежал туда, где роща была погуще, не петляя, напрямик, кое-как добрался до изгороди. В боку кололо. По шее тек пот. Он поднял голову, разглядел зубчатые очертания на фоне ночного неба. Он бы улыбнулся, если бы мог. Он бы заплакал. Голоса звучали ближе. Он не бежал уже, плелся, держась рукой за ноющий бок, хватаясь за изгородь. Пару раз чуть не упал. Особняк облепил старую часовенку, пристроился к ней верандой, крыльцом, темными, занавешенными окнами. Обнял будто. Рэй, задыхаясь, взобрался по ступеням. В ладонь скользнул молоточек в виде кошачьей головы. — Прости меня, — прохрипел Рэй, не замечая, что говорил вслух. — Я обещал, что подожду, обещал, что потерплю, я не могу больше, я правда так не могу… Он оглянулся. Длинная тень упала из-за угла. Рэй стучал и стучал, стараясь не разрыдаться. — Пусти меня. Объясни, кто ты. Как я выбрался из карцера? Откуда эти сны? В чем я виноват? Объясни, пожалуйста, объясни. В прихожей не было шагов. Не зажглось ни одно окно. Рэй сполз на пол, прижался щекой к двери. Дерево хранило тепло Его кожи, звон Его ключей. За спиной заскрипели ступени. Он обернулся. Роберт стоял перед ним, запыхавшийся, в съехавших на нос очках. В перевязанной руке горела знакомая керосинка. Рэй посмотрел на него, потом на санитаров и молча позволил себя увести.