Негатив пророка

Он остановился, пропуская вперед дюжину одинаковых гусей с генеральской выправкой. Огляделся. Косой плетень с подсолнухами, окна с пузатыми мутными стеклами, резные ставенки. Рябая свинья дремала у корыта, похрюкивала иногда, когда кто-то из поросят сильновато ее кусал. Очень грустный пес посмотрел на него одним глазом, гавкнул еле слышно, просто для порядку. Скрипел колодезный журавль. Пахло хлебом и копченостями. «Замечательно лубочная глушь», — подумал человек и толкнул дверь в душную темноту. Это был самый обычный сельский кабак, с расписной посудой на полках повыше (чтоб никто не побил ненароком), с огромной белой печью, с образком в углу. Человек весело глянул на закопченное лицо Божьей матери и шагнул через порог. Народу было много — вечер пятничный. Человек постоял немного, высматривая хоть один свободный стул, хоть краешек лавки. — Подождите! Подождите, барин, не уходите, сейчас найду… Он еле разглядел ее в полумраке. Девушка приподнялась на цыпочки, вытянула шею — белую-белую, длинную, как у гусенка. Была она по-местному, по-соседски милая: коса льняная, платок весь в выцветших шиповниках, губы алые. «Ягодка такая», — подумал он сыто. Не за ней сюда пришел, не за ней выбрался из развеселых гейдельбергских гостиниц. — Не волнуйтесь, барышня, я уж потеснюсь. Девушка улыбнулась одними губами, прищурилась, заметив кого-то. — Эй, вы! — он не ожидал, что в такой маленькой грудке может быть столько крику. — Подвиньтесь, пустите барина! Их было трое. Русый, крепкий молодой человек, черноволосый детина с кудрявой, мягкой на вид бородой, и последний, светленький, с бесцветными глазами. Гость улыбнулся всем разом, легко, будто осколочек света по реке пустил. — Подсесть к вам можно, господа хорошие? Они разглядели его одежду, прикинули: заезжий, богатый, такие через стаканчик-другой щедрые становятся. Детина развел руки так, что чуть не заехал соседу по уху. — Доброму человеку почему бы не подсесть? — Я вас здесь что-то не видал? — сказал крепкий молодой человек. — А я недавно приехал, — ответил гость, присаживаясь на неизвестно откуда взявшийся табурет. — Купил тут домик неподалеку. Детина задумчиво поскреб бороду. — Что вам здесь? У нас же тишь да гладь, хоть вешайся. Свиньи и те со скуки мрут. Крепкий молодой человек ткнул его под бок, поправил сухо: — Не со скуки, а с обжорства. — А нам, знаете, до тиши охота, — сказал гость, смахивая со стола жирные крошки. — Да и дело здесь есть. Детина закивал. — Торговый человек? — Да, вроде того. Коробейник, считай. Троица притихла. У каждого заворочался у нёба приятный, щекотный полустрах, но отсаживаться никто и не думал. В деревне только и разговоров было, что про эту лавку. Никто не знал, когда ее успели сколотить, навезти товару. Она просто появилась в один из по-летнему жарких дней ранней осени, будто из-под земли выросла, ярко освещенная, расписанная цветами да кошками. Внутри всегда кто-нибудь был, либо сам хозяин, либо три его сестры. Торговали всякой мелочью: лентами, платками, индийской тесьмой и почему-то печатными пряниками. Люди поболтали-поболтали да и привыкли. Подумаешь, ну приехали черт знает откуда, ну живут в богатой избе. Пряники-то хороши, платки не истираются. Коробейник подозвал девушку, нашептал ей на ушко все, что им было нужно из еды, и сунул в передник пару червонцев. Девушка отошла, довольно придерживая карман. Крепкий молодой человек проводил ее взглядом, вздохнул тихонько: — Эх, хорошая ведь девка. Коробейник не стал спорить. — Да что мы тут сидим, ничего не рассказываем? — спросил детина с деланной веселостью. — А о чем рассказать вам? — Ну хоть кто вы? Откуда? Я вот кузнецов сын, — детина сжал ему руку так, что коробейник прочувствовал каждую свою косточку. Через четверть часа он узнал всех. Крепкий молодой человек поднял чарку, сказал, что косит. Третий, светленький, пробормотал что-то о Божьей милости. Коробейник глянул на него странно, с насмешкой будто, склонил голову набок. — Послушник, значит? Тот опустил глаза. Кузнец склонился к коробейнику, зашептал во весь голос: — У него дядька, поп наш, мужик строгий, наказал, мол, пока не женишься, в дьяки не возьму. — Да он не то чтоб наказал, посоветовал просто… — замямлил поповский племянник. — Посоветовал, как же, у него все советы — ух! Кузнец стукнул по столу так, что подпрыгнули кружки. — Так, стол мне не ломайте, господа хорошие. Хмурый, будто заспанный голос. Коробейник поднял голову. Сердце прошило привычной болью — все равно что бритвой полоснуть. …подвал, дыба, отлучившиеся на ужин пыточники. — Ты не понимаешь, не понимаешь, мне как-то еще искупать надо, пытка — это слишком правильно, чисто слишком, нужно что-то хуже, без смысла, жалкое, что снести нельзя… — В следующей подумаешь. А сейчас дай я тебе помогу, милый, дай я тебя заберу. Всхлипывает. Головой качает. Скрипит дверь, и он снова растворяется в тенях, не отрываясь смотрит, как пыточники возвращаются, берутся за крючья… На стол плюхнулась сковорода. Вокруг гуся еще шкворчали коричневые пузыри. — Пошто Катеньку к нам не пускаете? Съедим мы ее, что ли? — загудел кузнец. — Косточки обглодаете, — бросила хозяйка. Была она горбоносая. Глаза темные, живые, ресницы длинные. Рот ее был сжат в узкую полосочку. В волосах белела седина. «Милый мой, родной, так вот как ты на этот раз искупать пошел», — подумал коробейник. Хозяйка посмотрела на коробейника, нахмурилась. В голове у нее шевельнулось что-то про засилье немцев. Она поправила платок и ушла, шурша юбками. — А это кто? — спросил коробейник так безразлично, как только умел. — Эта? — кузнец вытянул шею. — А, так то вдова. Хозяйская жена. Мужик ее помер прошлой весной, всем селом хоронили. — Ничего, по миру не пойдет, — сказал крепкий косарь, утешая неведомо кого. — Она у нас прижимистая, в долг ничего не допросишься. Суровая. Поповский племянник улыбнулся, проронил задумчиво: — Неласковая. Никто не заметил, как под столом коробейник вцепился когтями в скатерть. Они засиделись допоздна. Рассказывали про мельника, каждую ночь ходившего спать на дно реки к водяному, про мельникова сына, любимца всех окрестных кошек, про ведьму Сороку, к которой бегали тайком все брюхатые девки. Лапа ходиков медленно ползла к двенадцати, расходились люди, и коробейник чувствовал, что скоро придет хозяйка и погонит их домой. Ровно в полночь в дверь застучали. Катенька отложила грязную тарелку, побежала отворять. Коробейник не слышал, что она говорила, не разобрал голоса пришедшего. Видел только, как Катенька пошатнулась, будто от удара, побрела в угол. — Из-за нашего мельника бабы муку по двадцать раз сеют, — говорил кузнец, разламывая намасленный хлебец. — Он в мешки чертенят сует. Ешь, а они хрустят. У меня один раз, ей-ей, рог между зубов застрял! Что-то упало. Катенька скинула свечки в чан с грязной посудой, отвернула икону к стене, потянулась было к лампадке… Коробейник оказался подле нее в два шага. — Кто там стучится в такой час, ягодка? — спросил он ласково. Катенька встрепенулась, посмотрела на него растерянно. — Там… Гости, — сказала она будто спросонок. — Человек там. Ему войти надо. На пороге топтался молодец. Рослый на редкость, широколицый, с глазами золотыми, как капли смолы. На его плечах поверх кумачной рубахи лежала волчья шкура с оскалившейся головой. «Не повезло какому-то бирюку», — подумал коробейник, но виду не подал, да и не шкуру он заметил первой. За спиной у молодца чернели всадники, вокруг них крутились голодные серебристые огни — стая волчья. — Вечерок добрый. Откуда такая компания? — спросил коробейник весело. Молодец глянул на него исподлобья и как-то сник. — Из лесу, мил-человек. — Из лесу, значит? Что ж вы отмечали там? Молодец поскрипел было клыками, открыл рот, но тут рядом с ними качнулся темно-синий платок, хмурый голос спросил: — Что надобно? Молодец повернулся к хозяйке, осклабился: — Хозяюшка, красавица… Она посмотрела на него строго. — Красавицу кому другому оставь. Надо чего? — Да свадебка, понимаешь ли, хозяюшка. А погулять-то и негде, — молодец кивнул на свою свиту. — Что надо дадим. Муку там, мясо, — к молодцу подскочил человек, потряс тяжелыми мешками. — Заплатить заплатим, — молодец достал кошель, развязал бечевку, показал хозяйке россыпи золотых червонцев. Она посмотрела на них равнодушно. Ее взгляд скользнул молодцу за плечо. Там, во дворе, волки уже принюхивалась к гусятнику, но шевельнуться не смели, точно хорошие гончие. — Ладно, так и быть. Заходите. Гости дорогие. Молодец довольно посмотрел на коробейника и шагнул внутрь. За его спиной спешивались гости.

***

Они сидели на кухне молча. Кузнец вертел в руках ножик, явно раздумывая, поможет ли. Как-никак сталь холодная. Косарь все смотрел на Катеньку боязливо. Поповский племянник не смел креститься. Со всех троих совершенно сошел хмель. Коробейник примостился у огня с незажженной трубкой — хозяйка дымить не велела, — зорко следил за всеми, ожидая. Хозяйка встала из-за стола, выглянула на задний двор. Огромный волк поднял голову, зевнул и поскреб себя за ухом по-собачьи. Хозяйка прикрыла дверь и заперла ее на пару засовов. — Что делать-то будем? — спросила Катенька робко. — Что делать, что делать? Кормить их будем, — хозяйка посмотрела на мешки и засучила рукава. В первом оказалось масло. Желтоватое, сладкое, как мед. Мука, добрые пряности, соль, сахар, словом, все, что должно быть в хорошей кладовой. Хозяйка подержала под носом коричную палочку, хмыкнула довольно. — Интересно, откуда такие богатства? — пробормотал косарь. — «Откуда», свистнули, небось, в лавке какой, — проворчала хозяйка и принялась за следующий мешок. В нем лежали пыльные винные бутылки и кривоватые просфоры. Поповский племянник вскинул брови. — Из соседнего храма. — Почем знаешь? — У них печатки побитые. Вот, краешка нет. — Потому и украли, — заметил коробейник. Все обернулись на него, но ничего не сказали. Катенька заглянула в последний мешок, отскочила с криком. Хозяйка оттеснила ее в сторону и сама перевернула мешок над столом. Это были младенцы. Совсем маленькие, с обрывками пуповины, и постарше, с нежными рыжеватыми волосками на головах. Все мертвые, все с лиловыми следами чьих-то пальцев на шеях. В воздухе поплыл запах сырого мяса. Хозяйка побледнела. — Ну, что с добром этим делать будем? — ее голос дрогнул. «Да. Теперь можно», — подумал коробейник, взял хозяйку под локоть и отвел ее в сторону, наскоро ловя ощущение ее тепла. — Смеются они над тобой, — шепнул он ей на ухо. — Знают, что человечину готовить не станешь. — Стану. Что еще делать-то? Коли не стану, они ж этих вот, — она кивнула на троицу. — дурачков сожрут. Катькой закусят. Коробейник вытащил из кармана табакерку, щелкнул крышкой. Внутри блестел жирный порошок, черный, как зола, пахнувший анисом. Хозяйка склонилась над табакеркой, принюхалась. — Что такое? — Средство проверенное, — коробейник захлопнул крышечку обратно. — Не все ль тебе равно, чем нежить кормить? Хозяйка посмотрела на него хмуро, но промолчала. — С младенцами я подсоблю, а с остальным ты и сама управишься. Только собутыльников моих запри где-нибудь. Верно ты говоришь, сожрут их. Глазом моргнуть не успеешь. Хозяйка почесала переносицу и обернулась к троице. — Вы в чулан идите, — они переглянулись. — Идите-идите. А ты Катька иди, в кладовке посиди. Чтоб если уж сожрут, то только меня да красавца этого. Коробейник тихонечко замурлыкал, но этого, по счастью, никто не услышал. Катенька посмотрела на темную кладовую и качнула головой: — Я уж лучше в кухоньке. Чулан закрылся. Хозяйка взяла солонку, очертила вокруг его порога кружок соли и заперла дверь на ключ. — Ну, теперь что? — А теперь дело нехитрое… — улыбнулся коробейник и засучил рукава.

***

— …вот погонит его по снегу босиком, тогда и поговорим. Эх, мама, дурак-парень, — вздохнул грустноглазый чернявый человек и опрокинул стопку. — Может, и не погонит, — ответил его сосед, задумчиво посасывая трубку. — Богатый ведь, черт. — Богатый! Золото-то, золото он где набрал? Ну истратит он все, дальше-то что делать будет? У него к этому яснышку еще три жены в придачу, — пробасил человек с жесткими, седыми кудрями, похожими на козлиную шерсть, и махнул кружкой в сторону главного стола. Там, краснея под стать молодцевой рубашке, сидел его жених. Круглолицый, красивый усталой, подвядшей красотой, в платье белом, как кипень, с по-русалочьи длинной косой, перевитой золотым шелком. Вот, он заметил коробейника, улыбнулся слабо. Что-то вспыхнуло в его глазах. «Правый ласковый, голубой, как полуденная волна. Левый хитрый, желтый, как балтийский янтарь», — подметил коробейник. Хозяйка же глянула на жениха и сплюнула себе под ноги. — Срамота. Не поймешь, парень, девка, или посередке что. — А какая, собственно, разница? — спросил коробейник, но ответа не услышал. В зале грянули заунывные флейты из висельницких костей. Все захлестнули кумачовые скрипичные волны, миряцкие гиготы, песни такие, чтоб каждым словом сердце в ноги бросить, на шее повиснуть, смеясь, плача. «Плач вечный, да смех без роздыха. Все как полагается», — подумал коробейник. Ему смотреть на все это было некогда. Обычная кутерьма: одному подлить, с другим пошутить, третьему блюдце для объедков подставить. — Ты сам-то колдун или кабатчик? — спросила хозяйка, когда он присел на табурет отдохнуть, и протянула ему кружку воды. — Всего понемножку, — ответил коробейник и осушил кружку махом. — Занятные они у него, конечно. Гости. — Что ж в них занятного? Кровопийцы ведь. — Смешные. Все-то у них в строгостях. Там не ходи, того не ешь. Если кто сеть на дверь повесит, все дырочки пересчитай, прежде чем зайти. — Зачем так? — спросила хозяйка, глядя на мягко рокочущие латунные самовары, которые гости притащили вместе с мешками. «Лучше тебе, родная, не знать, что там внутри», — подумал коробейник и пожал плечами. — Зачем барыни чаепития разводят? Упырям же тоже развлекаться надо как-то. Забыть, что похоронили их у перекрестка, спиной вверх, что некому ходить на могилу к ним — самоубийцам, колдунам и душегубам. Ходят теперь, придорожные клады проматывают. Если попадается кто из нищих, или совсем запропавших ведьм, ставят клеймо на грудь. Хозяйка посмотрела на жениха, на его бледные щеки, и коснулась собственной груди. — А у этого, прости меня Господи, женишка тоже клеймо, значит? — Конечно, клеймо, — усмехнулся коробейник. — Будет у своего молодца заместо приказчика. Волков пасти. Хозяйка глянула на него сурово. — Потешаешься над ними, как над медведями цепными. — А тебе не смешно? — Чего тут смешного? Грешники же великие. Что женишок этот, что упырь его. Их пожалеть надо. Ты б сам попробовал, как они, проклятый походить. Коробейник задумался. «Не пробовал еще. Как они не пробовал. Смешное дело. За все тысячелетия до упырства руки так и не дошли», — подумал он, примечая дымящих гостей, достал трубку и закурил тоже. — Так, не нравится мне твое лицо, — хозяйка скрестила руки на груди. — Ей-ей не нравится. — Что в нем, хорошая? — Шкодное оно у тебя. Что ты там надумал? Тоже по избам пойдешь, у девок кровь тянуть? — Не пойду, матушкой клянусь, что не пойду, — он вынул трубку изо рта, поднял повыше. «В этой точно не пойду», — подумал он. Хозяйка вдохнула его дым, собралась было скривиться, но передумала. Отвернулась к столам. На блюдах лежали румяные пироги (пришлось немного поколдовать, чтоб опара взошла сразу, чтоб пропеклись быстрее), сбрызнутые медом ватрушки, младенцы в хрусткой красноватой корочке, как у дутых китайских уток. В мисках с пшенной кашей таяли кусочки масла. Хозяйка смотрела на все это морщась, но было что-то еще в ее взгляде. «Гордость, — понял коробейник. — Тайная, стыдливая, что хорошо оно вышло, из краденого вина, из мертвечины». — Ишь как уплетают, — сказала хозяйка без особого отвращения. — Что ты намешал туда? — Золу. — Какую такую золу? — Обычную. Шабашную. Хозяйка села с ним рядом, плеснула воды и себе. — Расскажи толком. Пока роздых. Он устроился поудобнее, снова достал табакерку и принялся объяснять. — На шабаше всегда есть главный черт, вроде как, знаешь, на посиделках запевала. И вот в конце каждого шабаша, он сгорает дотла, до самой золы. Хозяйка наморщила лоб. — Насмерть, что ли? — В том и прелесть, что не насмерть, что возвращается потом. Ведьмы эту золу собирают, в снадобья кладут. Колдовство сильное. Хозяйка достала из табакерки щепотку золы, потерла между пальцев. Из-под ногтей посыпались красноватые искры. — Выходит, ты кости какого-то черта мне в тесто сыпанул? — Выходит что так. Кости и плоть, и жира немножко. Хозяйка покачала головой, вытерла руки об фартук… Вдруг вздрогнула, отвернулась, будто заметила кого. За крайним столом сидела женщина в красном сарафане, в платке с птичьим узором. Клыкастая, хитрая на вид, словом, обычная ведьма. Рядом с ней курил человек. В клубах дыма невозможно было разобрать его лица, но одет он был не по-местному — во все черное, и только на горле блестел кружок гладкой бирюзы. «А камешек-то знакомый», — подумал коробейник, силясь вспомнить, чей это был талисман. Женщина ударила по столу стаканом, закричала: — Эй, хозяйка! Еще неси! Человек не шелохнулся от ее крика, просто поцеловал женщину в щеку, поднялся и пропал куда-то. Хозяйка со вздохом подняла тяжелую бутыль и поплелась к их столу. Коробейник шмыгнул следом, замер неподалеку, будто бы слушая, как все тот же басовитый расписывал что-то про кротовьи стоянки. Женщина в красном уткнулась подбородком в сцепленные пальцы, ощерилась: — Что, хозяюшка, помощника себе нашла? — Не нашла. Сам нарисовался, не сотрешь, — ответила хозяйка глухо. Женщина фыркнула, глядя, как в стакан потекла прозрачная винная струя. — Тебе его будто стирать охота. — А если и охота? — огрызнулась хозяйка. — Не все ж как ты. Женщина вскинулась. На ее груди зашуршали ряды рябиновых бус. У виска блеснула сережка с литой сорокой. «Вот, значит, какая она из себя, Сорока-колдунья», — понял коробейник. — А что как я? Хозяйка смутилась, принялась было доливать во второй стакан. — Нет, ты скажи, скажи, — не унималась Сорока. В ее голосе звенела нехорошая, пристальная дрожь, как у тетивы. Коробейник выпрямился, слушал внимательней прежнего. Хозяйка посмотрела Сороке в глаза, сказала, будто выплюнула: — Ведьма ты злая. На передок слабая. Сорока ответила не сразу. Ее улыбка медленно раздалась по краям, раскрылась как рана. Сорока засмеялась так, что ее смех взвился над скрипичным стоном, что отсела от нее парочка упырей. — Ну спасибо тебе, хозяйка, за ласку твою спасибо. Что отворачиваешься, я честно говорю. От вас же, дур деревенских, в лицо не дождешься ничего. Все в спину, — Сорока вгляделась в свой стакан, будто читая что-то в винной глубине. — Что ж, я в долгу не останусь. Держи, хозяйка, от меня предсказаньице. Сорока зажала ладонью левый глаз, прошипела, выщелкивая языком каждое слово: — Поползешь еще за чертом своим. Ей-ей поползешь. Молиться на него будешь, собакой ему будешь, будешь рабой, будешь среди нас, пропащих, пуще меня проклятая. Хозяйка отшатнулась. Коробейник хотел было подойти к ней, сказать ласковое, но тут за соседним столом загудели, и хозяйка поспешила к ним, подлить медовухи, затерялась в гуле. Свадьба потихоньку затихала. Во дворе редела волчья стая. Гости расходились, но перед тем как уйти, каждый останавливался у молодцева стола, совал ему что-нибудь: самоцветный ли камешек, или самородок, или нитку жемчуга. Наконец молодец встал из-за стола, кивнул хозяйке и отдал ей кошель. Хозяйка пробурчала что-то тихонько, но молодец ее уже не слушал, шел к бричке, лошадей проверять. — Сударыня! Она подняла глаза. Молодцев жених поклонился ей до земли. — Возьмите вот, — он улыбнулся и запустил пальцы себе в волосы, выпутывая что-то. — Стеснили мы вас. На ладонь хозяйке легли тяжелые янтарные серьги. Золотистые хлопья заискрились в лунном свете. Хозяйка долго отнекивалась. Ну, пыталась точно. Жених все равно всучил, добавил сверху платок с тонким шелковым шитьем — от ломоты в костях, сам, мол, вышил, — и зашагал к бричке, шлепая по грязи босыми ногами. — Жалко ведь. Пропадет человек, — проговорила хозяйка, вертя в руках подарки, явно не зная куда б их кинуть, чтоб подальше. Коробейник охотно их забрал. Жених приподнял юбку, забрался в бричку и опустился в молодцевы объятья, потягиваясь устало и сладко. Коробейник прикрыл глаза. Прислушался. Радость человечья, искренняя. Рядом другая, горделивая, вроде как если олешка хорошего на охоте подстрелить. Нежности ни на грош. — Разойдутся. Не будет у них счастья, — сказал он со знанием дела. — Не станет этот женишок его терпеть. Гуся эдакого. Хозяйка посмотрела на него искоса, развязала кошель. Внутри блестели побитые червонцы с крошками земли между двуглавых орлов. Хозяйка достала один, кое-как обтерла подолом и попробовала на зуб. — В листья не превратятся, не бойся. — Если обратятся, сама сюда притащу, нечистого, — проворчала хозяйка. — У образка за хвост привяжу. Пусть люди дивятся. По хребту у коробейника пробежал приятный холодок. Двор совсем опустел. Далеко-далеко замолкли бубенцы на бричке. — Это ладно. Сам чего попросишь? — спросила хозяйка, достала из кошеля яхонт покрупней, поглядела сквозь него на густой лунный свет. — Ну что вы, люди, за народ такой, все вам торговаться надо? — возмутился коробейник шуточно. — Ну да ладно. Он склонился к хозяйке, шепнул: — Поцеловать тебя можно, голубушка? Яхонт едва не выскользнул у нее из рук. Коробейник увидел, как зарделись кончики ее ушей, почувствовал как всколыхнулись мысли: «Совсем умом тронулся, хвостатый, каргу старую целовать…» Хозяйка оттолкнула его, прикрикнула: — Вот я те ухватом меж рогов! Чего выдумал. Мне еще за ними прибирать. Катьку успокаивать. «Кости ребячьи зарывать», — подумала она, содрогаясь. — Что прибирать, хозяюшка? — спросил коробейник, глядя ей через плечо. Хозяйка обернулась. Столы были пусты. На них лежали свернутые, выстиранные скатерти, чистые тарелки, сковороды, блестящие, будто их долго оттирали с песком. Нигде ни пятнышка, ни косточки. — А за Катеньку и остальных не бойся. Спят они. Сном крепким спят. Растолкай их поутру да выведи. Ничего не припомнят. Хозяйка снова заглянула в кошель, явно прикидывая, как бы разделить это добро пополам. — Оставь, — коробейник подтолкнул к ней пузатый кошельный бок, вернул жениховы подарки. — Я тебе просто так помог. По-соседски. Доброй ночи тебе, голубушка. Он спустился по ступенькам, крутанулся вокруг себя, оборачиваясь туманом и теменью. Голубушка сплюнула. «Шут гороховый», — подумала она и захлопнула дверь.