Негатив пророка

Кэтти сидела в кровати, читала письмо и грызла гренок с маслом. На ее коленях блестел поднос с мисочкой джема, чашкой и чеканным пузатым кофейником. К пушку на подбородке прилипли золотистые крошки. «Так и запишем, появился аппетит», — подумал Роберт, выискивая, куда бы пристроить свой саквояж, и украдкой осматривая комнату на предмет клопов и черной плесени. На стене висел морской пейзаж с каким-то фрегатом. Прикроватный столик был уставлен игрушками — фарфоровыми пупсами, обшитыми рукой Кэттиной матушки, и взрослыми восковыми барышнями, которых рассылали с журналами мод. Кэтти собирала их уже третий год, очень гордилась своей коллекцией. Рядом с куклами сидел потертый слоник в морской форме — адмирал Пампи. «Как у нее вообще получается засыпать, когда рядом столько глаз?» — подумал Роберт, ежась. На всем лежала пыль, под шкафами тихонько покачивались клочки паутины. Местная горничная, грузная старая ирландка с почти непроизносимым именем, убиралась паршиво. «Обычная запущенность дома, где все хозяйки больны. Никакой плесени, ни единого клопа», — подытожил Роберт про себя. — Лина написала! Возвращается с мужем. У них там совершенный кошмар, — сказала Кэтти особым, сладко замирающим тоном, будто перекатывая во рту что-то безумно вкусное. — Говорит, его нашли в какой-то румынской глуши, возле православного храма, в бреду и без вещей. Говорит, скорее всего, на него напали разбойники. «Разбойники! Господи, хорошая, знала бы ты, какие разбойники скучные и неинтересные люди. Никаких кружавчиков у подбородка и камушков на пистолетах», — подумал Роберт, копошась в саквояже, стараясь не смотреть больше по сторонам. За японской ширмой виднелись очертания коробок — шляпных, обувных, крошечных парфюмерных. Сквозняк шевелил бирку безумно дорогого модного дома. На письменном столе лежали ворохи журналов с образцами тканей, стопки конвертов, рекламки всех окрестных цветочников. Все спихнуто, все припрятано в последний момент, чтобы господин доктор не увидел, не огорчился. — Когда, если не секрет, назначена свадьба? — спросил Роберт, постукивая молоточком по ее круглому колену. Кэтти покраснела. Вернее, не покраснела, скорее порозовела (с циркуляцией однозначно беды). — Двадцать восьмого сентября. Если получится. — Кэтти, я понимаю, не мне тут советовать, но тебе не кажется, что ты немного… — он кивнул в сторону журнальных завалов. — Перенапрягаешься? Может, подождешь, когда Лина приедет? В конце концов, у нее уже была свадьба, с ней, наверное, все пойдет полегче? — Роберт, милый… — Кэтти запнулась, порозовела еще сильнее. Заметила, что его улыбка не дрогнула от этого слова, и все-таки продолжила. — У Лины была свадьба, но… «Но не такая, да?» — подумал он, вертя в пальцах воронку стетоскопа. Про Лину он знал всего ничего: сирота, училась в пансионе, занималась танцами вместе с Кэтти. Преподавательницы не давали Лине роздыху, придирались бесконечно. У старых дев с мешками вывихов и растяжений это было величайшей формой похвалы. Они почти дрались за нее во время чаепитий. Они пророчили славу. А потом один «очень приличный» театр отобрал из группы несколько девушек для кордебалета. Кэтти среди них не было. Она совсем не обиделась. Посмеялась, что на пуантах все равно была «как цыпленок на коньках». Да и мать бы ей никогда не позволила танцевать по театрам. Лина прошла. Лина протанцевала целый сезон. Через неделю после последнего представления объявила о помолвке с каким-то адвокатом, устроилась учительницей в женскую гимназию и спрятала пачку в сундук. Преподавательницы были в ярости. Половина перестала с ней разговаривать. Половина писала неуклюжие, по-старушечьи многословные письма, справлялась о здоровье супруга, о планах на будущее. Лина отвечала им вежливо, по возможности кратко. Ничего не объясняла. Гораздо позже Кэтти в своей бесконечной непосредственности нашептала, что дело там было вовсе не в женихе, приревновавшем Лину к какому-нибудь Ротбарту. — Просто ты себе не представляешь, сколько там безнравственных женщин. Особенно среди старших девушек. Роберт покивал. У него была пациентка из таких — наглоталась снотворного в свой тридцатый день рожденья, отделалась легким несварением. Она долго рассказывала про купание в шампанском, про скучающих джентльменов, про каждодневный ужас, когда деревенеет тело, не слушаются мышцы, когда время неумолимо тащит тебя к нищете. — Ты правда не представляешь, сколько там приготовлений, — продолжила Кэтти, переставляя поднос на ближайший пуф, чтобы Роберту удобнее было ее осматривать. — А у Лины еще эта история с мужем. Нет-нет, я сама, я все сделаю сама. Он улыбнулся. Вот она сидит перед ним, а в прихожей над лестницей выцветает ее гобеленная родословная: десятки мелких дворян, которые женились по расчету, продавали земли, крали невест, чтобы в итоге получилась такая вот Кэтти в доме с деревянными рюшами. Кэтти, которой в один и тот же день сделали предложения сразу три молодых джентльмена. Кэтти, у которой лучшая подруга — принцесса балета, чей супруг ухитрился попасться разбойникам в 1897-м году от Рождества Христова. «Что она будет делать в твоем стареньком доме, в «усадьбе» только по плану строительства? — спросил насмешливый голосок. — Гонять двух с половиной горничных? Перевешивать дырявые портьеры? Не смеши. Кэтти нужен простор, ей нужно обтягивать мебель новеньким ситцем, устраивать чаепития, раскладывать столовое серебро, которое у тебя, кстати, чернее ваксы». — А мама? — А что мама, Роберт? Не будет же она вместе со мной бегать по магазинам. Не с ее сердцем, — Кэтти улыбнулась той самой очаровательно беспомощной улыбкой, от которой заходились сердца джентльменов на каждом балу. — И потом, ты же знаешь, как она любит торговаться. Про это умение ее матушки знали все, от друзей семьи до зеленщиков и держателей кофеен. Роберт не мог ее винить. В каждой знакомой ему вдове пышным цветом цвел общий сорт паранойи. Его в них вбивали еще в заведениях для благородных девиц: что однажды денег не хватит, что их прозовут расточительницами, что они пойдут по миру или будут доживать остаток дней в богадельне, что детей… — Тебе вообще много осталось в плане приготовлений? — С платьем и украшениями зала вроде бы все понятно, — задумалась Кэтти, закусив губу. — Но ты понимаешь, там ведь еще банкет. Цветы… Ты знаешь, какие сейчас пошли цветочники? Вымачивают старые тюльпаны в специальном растворе, чтобы казались посвежей, а потом, когда все уже украшено, они идут пятнами. А еда? Рестораны за одни только закуски просят совсем неприличные суммы. Я подсчитала, по их мнению, одна канапушка с ветчиной стоит… — Я думал, это приятные хлопоты? Кэтти затеребила концы своего расписного шарфа. — Я тоже так думала. — И да, по части еды, Кэтти, это, — Роберт показал на поднос с кофе и остатками двух гренков. — Не завтрак здоровой девушки. Ты хорошо кушаешь? Не пытаешься затянуть корсет еще на дюйм-другой? Она грустно посмотрела на тарелку. — Мне почти не хочется есть. Я не знаю, почему. И мне снятся такие странные сны. — О чем? «Черт знает, вроде бы не анемия», — подумал Роберт, отодвинул край шарфа… Четыре ранки. Каждая не больше четвертушки дюйма в диаметре, со свежей, едва запекшейся кровью в середине. Неровные, будто их расковыряли чем-то острым, воспаленные по краям. — Мне снится, что ко мне приходит что-то черное и тяжелое. Ложится на грудь. «Страх близости, — подумал Роберт. — Обычный страх близости, естественный для любой невесты, но откуда ранки, откуда…» Ее глаза потускнели. Кэтти натянула одеяло до живота, вдруг встрепенулась, рассмеялась неуклюже: — А еще недавно снилось, будто я была служанкой в каком-то трактире. В России, кажется? Будто моя хозяйка была ведьмой. — Ведьмой? — спросил Роберт далеким, занятым голосом. — И что она делала? Пыталась сварить тебя в в котле? — Нет, она… Мне кажется, она любила нашего соседа-купца. Мне кажется, он был чертом. — Черт-купец? — Да, купец. Там было специальное слово для таких. Что-то на «к», очень корявое, — сказала Кэтти будто в полусне. Ее руки поднялись, очертили что-то в воздухе. — Он продавал такие… Прянички? И еще ленты… Платки иногда… «Придется писать ему. Однозначно придется ему писать», — решил Роберт. Кэтти очнулась. Глаза у нее были мокрые, огромные, как у оленицы. В волосах кое-где виднелись гнездышки колтунов. — Роберт, что со мной? По спине пробежали мурашки. Он отвернулся, чтобы сложить стетоскоп в черный бархатный футляр. «И не скажешь ведь ничего, не попросишь не сыпать соль на рану, не показываться такой. Не поймет», — подумал Роберт и опустил крышку. — Я, честно говоря, не вижу причин для беспокойства. Сейчас все хорошо. Наверное, можно будет провести еще одно обследование, чтобы знать наверняка. Но пока все хорошо. Ты не умираешь. Просто кушай как следует, пей побольше воды. Гуляй во дворе утром и вечером. Кэтти сжала его запястье — слабовато, явно слабовато для девушки ее возраста и сложения. — Роберт, ты же не скажешь маме, правда? Она волноваться будет. Он поклялся, что ничего не скажет. Поцеловал ей руку, — кожа под губами была прохладной, — попрощался и притворил дверь. Когда он выходил, Кэтти уже доставала из-под подушки очередной журнал с эскизами тортов на обложке. Арт поймал его сразу, как только Роберт ступил в коридор, долго, серьезно выслушивал объяснения. «Хороший жених, заботливый жених, жаль только, что у него в плане личности морская галета. Впрочем, настоящему лорду такие опасные для репутации мелочи ни к чему», — подумал Роберт почти без неприязни. — Я знаю одного профессора, который занимается редкими болезнями крови, — сказал Роберт задумчиво. — Он, правда, в Амстердаме сейчас. Я могу ему написать, если хочешь, но я не считаю… Арт молча протянул ему деньги. Роберт пробежался взглядом по купюрам, сжал часы в кармане так, что тиканье отдалось в ладонь. — Я настаиваю. Пожалуйста. Прошу тебя как друг, — произнес Арт с твердой мужской мольбой. Роберт мог представить такую только среди строчек высокоморальных книг о настоящих джентльменах. В мире из плоти и крови она казалась чем-то до абсурда мелодраматичным. Впрочем, было в его тоне еще кое-что, покровительственное, жалеющее почти. Бедный, мол, ты, несчастный, тебе-то, в отличие от нормальных людей, работать приходится. Купюры отправились в бумажник. — Я напишу ему сегодня же.

***

Он вернулся домой затемно, — завернул по дороге в одно кафе с довольно вкусными горячими сэндвичами, — заперся в своей комнате и уселся над пустым листом. Он мог бы, конечно, соврать. Сказать, что не знает адреса, что профессор Викандер его, наверное, не помнит уже. Мало ли у него было нервозных протеже, которых он провел через все круги докторской без самоубийств и запоев. Роберт облокотился о стол и уткнулся лбом в ладони. В последний раз они встречались, когда обмывали его защиту в том веселом ресторане с чучелом дельфина под крышей. В Гейдельберге, кажется? За пару часов до этого профессор Викандер показал Роберту площадь у местного замка, где в плитах остались отпечатки ступней — по легенде, один рыцарь услышал про пожар и выпрыгнул из окна в полном доспехе. — Причем, представьте себе, выжил. Человеческое тело — удивительный механизм, друг Роберт, — последние слова у профессора всегда сливалось в одно. Получалось что-то вроде «Другороберт», в духе немецких слов-сороконожек. Вьющиеся седые волосы, голубые глаза, поразительно теплые, несмотря на цвет. Его хватают за ухо, тянут шутливо, потому что Боже, Другороберт, ну как можно спутать мозжечок с… Порез заныл под повязкой. Роберт сжал зубы, с трудом содрал с себя бинт. Рана не загноилась, так, припухла слегка. «Ты ведь не успокоишься, пока не сцедишь вчерашнее, — шепнуло ему что-то. — Ни черта путного не напишешь». Еще один слой йода. Еще один кусок бинта. Роберт прошел к книжному шкафу, достал из него справочник юриспруденции, раскрыл. Внутри, в аккуратно вырезанной выемке, лежала небольшая книжечка в черном переплете. Роберт знал, что рисковал. На всякий случай у него на столе всегда лежал второй дневник, переделанный из бухгалтерской книги, куда он записывал все подряд, о прогулках, о музыке и прозе, о любви и работе. «Здоровые, социально одобряемые мысли», — подумал он, открывая черную книжечку. Человеку незнающему, человеку здоровому, эти записи вряд ли бы что-то сказали: То, что приходило, когда он впервые принял морфий, записанное шатким, кудрявым почерком, какие-то мысли из первых искрящихся хлоралевых дней. Все, что он чувствовал в анатомическом театре, когда профессор Викандер легко, как фокусник, поднял с мертвой головы кусочек бритого черепа, обнажив розовый купол мозга с густо-лиловыми сосудами. Тот писатель-немец, его штормовой, гулкий голос. Тот раз, когда один пациент ухитрился разбить себе висок об ограду, его залитое кровью дрожащее веко. Кэтти после очередного приступа сомнамбулизма, в простой, почти больничной ночной рубашке. Ночь после пикника с Артом и Квином. «Разведывательные» походы по веселым домам. «Болезнь, болезнь, и не одна, какой-то нелепый клубок, который ты даже трогать боишься. Держишь его у себя на полке, подкармливаешь иногда. Твое единственное домашнее животное», — зашептало ему что-то. Металлическое перо застыло над листом. Роберт прикрыл глаза. «Вцепился зубами, присосался, зажмурившись, почти урча, глотал, захлебываясь…» — вывел он, не отрываясь. Через полчаса дневник вернулся на место. Роберт потянулся, пододвинул к себе чистый лист. Мысли рассыпались, как мраморные шарики, но собирать их было легче, гораздо легче, будто он прочистил что-то у себя в голове, будто заходили нужные поршни. Письмо получилось сумбурное. По большей части оно сводилось к неровному: «остаток объясню при встрече». Впрочем, никто и не обещал Арту шедевр мировой литературы. Роберт выбрался из дома, опустил письмо в почтовый ящик, постоял немного, дыша густым августовским воздухом. Он представил, как профессор снова станет ворчать на смог, похлопает по плечу, скажет: «Что, друг-Роберт, где тут у вас можно пообедать? В ваших английских поездах отвратительные вагоны-рестораны!» Вернувшись в комнату, Роберт достал из книжного шкафа небольшую коричневую баночку. «Мне это нужно. После вчерашнего мне это нужно», — подумал он, отсыпал себе обычную дозу и проглотил, не запивая. Он заснул до того, как его голова коснулась диванной думки.

***

Кто-то вытащил его из постели, тряхнул со всей силы. Он не мог сообразить, где он, как оказался в этой спальне, почему вообще заснул. Последним, что он помнил, был серый февральский свет, послеобеденный чай с пирогом. Рядом его жена дожевывала свою корочку. В глаза не смотрела. Она теперь плакала реже. Реже садилась на кровати посреди ночи, раздирая пальцами колтуны, шепча, что лучше бы ему пустить ее к реке, дать утопиться, или в лесу на березке повеситься. Он обнимал ее тогда. Успокаивал как умел. «Привыкнет. Легкое ли дело, черта из сердца вытурить? — подумал дьяк. Варенье расцвело во рту терпкой, ягодной сладостью. — Привыкнет, уже попривыкла, кровит только до сих пор, бедная. Видать, бабье тело после черта человека принимать не хочет». Он составил свою посуду к кадке для мытья, подошел к жене со спины. — Приходи ко мне, — дьяк поцеловал ее в макушку. А потом он сел на лоскутное покрывало в спальне (в гостевой, всегда гостевой, там было ярче, там было слаще), склонился, чтобы поднять что-то с пола… «Опоила. Точно опоила», — подумал дьяк, пока его тащили по коридору. Когти пропороли рубашку на плече, чей-то голос прошептал непонятные слова, и он не мог больше шевельнуться, не мог закричать. Лица человека он не видел. Кругом было темно, только за окошком блестела луна — литая, круглая, как гривенник. Его толкнули на лестницу так, что он чудом не скатился по ступенькам, швырнули на свет. За столами сидели люди. Обычные вроде бы мужики, только чумазые больно, с комьями земли в спутанных бородах, с разодранными воротами. «А шеи-то голые, ни единого креста», — подумал дьяк, холодея. — Вот. Пожалуйста. Его наконец-то выпустили. Сорока сплюнула на ладони, вытерла их о богатый сарафан. Коробейник посмотрел на нее безразлично, кивнул. Лицо у него будто окаменело. От мужиков-покойников отделилась тень, выпрямилась, ступила вперед. Это был человек со странно длинными, светлыми волосами, одетый не по-местному. «Немец будто. Главный у них. Точно главный», — понял дьяк. Немец подошел ближе. Над дьяком склонились черные слепые очки без единого отблеска. — Племянник поповский? — низкий, рокочущий голос. Дьяк кивнул. — Жену его изводил? Он ничего не ответил. «Жена, — подумал он. — Какая жена, как она может быть женой, черту-то?» По толпе прокатился шорох. Кто-то цокнул языком. Кто-то выругался. На лице немца ничего не отразилось. — Черту, стало быть, не может, — закивал он серьезно. — А кому может? Сорока рассмеялась мерзким лающим смешком и, крякнув, поставила перед дьяком огромный таз, в котором хозяйка обычно варила варенье. — А этому она не жена. Этому она раба, — сказала Сорока, ластясь к немцу. Он оскалился, очки слегка сползли, и всего на миг дьяк увидел его глаза. — Ну вот и не обижайся, мил-человек. Его схватили за волосы, оттянули голову так, чтобы было видно горло. Коробейник шагнул вперед. Сталь холодно блеснула над его рукой. Потом не было ничего. Пара мгновений пустоты, до того как вспыхнула боль, разошлась кожа, сквозь пальцы потекло теплое, красное. За столами стучали кружки.

***

Он проснулся часа в четыре утра. Сердце отдавалось во всем теле, в голове стоял густой, больной туман. Чудовищно хотелось пить. Роберт встал с дивана так медленно, как только мог, но комната все равно поплыла перед глазами. Он долго стоял, опершись о кофейный столик, пытаясь отдышаться. На глаза попалась мерная ложка с крошками белого порошка. Он совершенно не помнил, сколько вчера принял. Роберт кое-как добрался до уборной, заставил себя посмотреть в зеркало. На лбу была испарина, под воспаленными глазами лежали круги. Волосы были растрепаны. «Ничем не лучше собственных больных. Завязывать пора. С хлоралем точно пора», — подумал он, умываясь ледяной водой. Его взгляд упал на футляр для бритвы. Роберт потер горло и побрел в столовую, к унылому, бескофейному завтраку.

***

Боулс не дал ему снять шляпу. — Сэр, там опять ваш… — Боулс поморщился, пощелкал пальцами у виска. Роберта всегда раздражала эта его привычка. — С жуками который. Буянил сильно, когда проснулся. Долго кричал, плакал. Сейчас вроде успокоился немного. Сильный ведь, черт. Думал, он цепь из стены вырвет. Роберт остолбенел. — Боулс, — сказал он тихим, ледяным тоном, единственным, который вообще работал на эту публику. — Пожалуйста, не говорите мне, что держали его там все это время. Боулс начал было мямлить что, мол, распоряжения-то не было и потом, буйный же, доктор, вы же сами понимаете. Роберт не слушал, он уже шел к карцеру, глядя на часы. «Просидеть там больше суток, в его состоянии, с его кошмарами, с его бредом, Господи…» — ругался он про себя. Боулс долго возился со связкой ключей, чуть ее не выронил. Роберт молча вырвал ее у него из рук, в два счета нашел нужный — порядком поцарапанный, с квадратной головкой. Замок щелкнул. Рэй сидел на койке, поджав ноги. Глаза покраснели, под ними лежали глубокие тени. Рэй взглянул на вошедших, но никакого узнавания на его лице не было. Он снова опустил голову на грудь. Почти седая макушка закачалась взад-вперед, как у китайского болванчика. — Доброе утро, мистер Мериотт. Он забормотал что-то себе под нос — обрывки бессвязных звуков, на него находило иногда. — Мистер Мериотт, посмотрите на меня, пожалуйста, — сказал Роберт мягко, протянул было руку к его лицу. Рэй отшатнулся так далеко, как мог на узкой койке, впился в него мутными от ужаса глазами. — Не трогайте меня. Его голос почти срывался. — Вы давали ему лекарство? — Да, с утра. Рэй не шевельнулся, будто ничего не услышал. — Мистер Мериотт, я вам дам успокоительное послабее, и вас отведут в комнату. Вечером мы с вами поговорим, хорошо? Глаза сфокусировались. Кивнул. Кажется, понял. Роберт протянул было руку, чтобы похлопать его по плечу, вовремя отдернулся. Он давно не видел на лице пациента такого облегчения.

***

С накопившимися бумагами, счетами и письмами он провозился до ужина. Перехватил что-то, вроде бы куриную грудку с жижей, очень условно похожей на пюре. Еда в их заведении никогда не была приоритетным пунктом списка расходов. Когда он закончил, на часах было восемь пятнадцать. Какое-то время он сидел, покусывая ручку, глядя в окно. На подоконнике стояла знакомая коробка из-под конфет, клетка с немного приунывшей птичкой (ни пятнышка помета, ни единого выпавшего перышка). Роберт уже набросал записку одному бывшему однокурснику, энтомологу-любителю. Напросился в гости в ближайшее время. Знал, что тот не откажется — он в университетские-то времена был общителен до отвращения. Роберт захватил еще один блокнот и отправился в нужную комнату. Его ждали. Одеяло было свернуто в ногах, гостевой стул пододвинули к койке. Рэй сидел на ее краешке, все такой же бледный, осунувшийся, но значительно более спокойный. Роберт сел перед ним, спросил ласково: — Как вы себя чувствуете? — Лучше. Спасибо. Хриплый, недавно проснувшийся голос. — Мне сказали, у вас был приступ? Сказали, вы много плакали и говорили непонятные вещи? Рэй поморщился, будто от стыда или боли. «Поразительный человек, — подумал Роберт. — Может стыдиться того, что наговорил во время приступов, а потом спокойно торговаться за…» — Да. Наверное. — Хорошо. Тогда мы можем поговорить о том, что случилось? — О чем именно? На Роберта он так и не смотрел, все возился с краешком рубашки, на котором белело какое-то пятно, вроде от муки или мела. — О том, чем я вас так разозлил? Когда вы пытались меня зарезать? Рэй поднял голову. Улыбнулся криво. — Я больше так не буду, — сказал он покладисто. — Рэй, вы пили мою кровь? Он ничего не ответил. Облизнулся едва заметно — отвратительная, грязная привычка. — Я могу спросить, почему вы не пытались, например, выгрызть кусок? Рэй пробормотал что-то себе под нос — теперь его внимание было сосредоточено на пуговице на манжете. — Прошу прощения? — Потому что кровь — это жизнь. Мясо — это так. Как мякиш у арбуза. Пустая материя. «Арбузный мякиш. Арбуз, с пузырьками в разрезе, с косточками, как изюминами в пудинге. До чего только не доходят его мысли», — подумал Роберт, записывая эту фразу на будущее, для дневника. — А сейчас вы все ещё на меня сердитесь? Рэй взглянул на подоконник. На нем не было ничего, только круги в пыли, да один большой, срезанный прямоугольник, там, где раньше стояла конфетная коробка. — Можно мне мои банки обратно? И блокнот. Пожалуйста? «Заискивающе, по-собачьи как-то. Все в человеке выжигает безумие, но достоинство точно уходит первым», — подумал Роберт и покачал головой. — Пока нет. Я хочу проверить кое-что из вашей теории. И за птичку тоже извините. Рэй отвернулся, поднес руку к животу. Его пальцы вдруг сжались, в рубашку впились обломанные ногти. «Кого он в карцере-то умудрился сожрать?» — подумал Роберт, уже прикидывая, сколько у них осталось желудочного. — Рэй, почему вы трогаете себя за живот? Он болит? — Нет. Там ничего нет. — Рэй? — Все хорошо, доктор, у меня ничего не болит, — процедил он сквозь зубы. «Если бы болело, было бы видно, он бы сказал, как тогда, с перьями. Ничего, подождем», — подумал Роберт, кивнул и перевернул страницу. — Ну, ничего так ничего. И да, насчёт вашего побега… Рэй съежился, подтянул к себе квадратик одеяла, но разворачивать побоялся. Просто замер бестолково, обняв его, как ребенок игрушку. — Почему именно вы остановились у дома нашего соседа? Вы там будто говорили с кем-то? Что вы искали? Рэй все сидел — тихо, не шевелясь, глядя в одну точку на полу, так долго, что Роберт хотел уже было проверять его на симптомы кататонии. — …хозяина, — выдавил Рэй наконец, так, будто каждый звук ему давался с усилием нечеловеческим. — Хозяина? Того крылатого духа, который приносит вам вещи? Того, для которого вы храните чистоту? — Да. — Почему именно там? Рэй посмотрел на него затравленно. — Потому что он сейчас там, — прошептал он едва слышно. — Там сейчас живёт тот румынский граф. Который к нам заходил, помните? — Князь. Князь? Да, наверное, князь. Роберт не очень разбирался в переводах славянских титулов. Впервые он увидел князя в день переезда. Князь стоял у больничной стены, задумчиво смотрел на зарешеченные окна. За его спиной грузчики тягали странные продолговатые ящики, больше похожие на гробы, чем на сундуки для одежды или упакованную мебель. Роберт вышел к нему сам, поздравил с новосельем. Князь взглянул на него, моргнул несколько раз — обычное выражение лица иностранца, с которым заговорили неожиданно. Прислушайся, и услышишь, как мозг перескакивает на нужный язык, как каретка в пишущей машинке. Князь улыбнулся, принялся расспрашивать про здешние места, про больницу, с особым весельем намекнул, что сам интересуется делами человеческих душ. Английский у него был вполне приличный, только изредка к речи примешивался легкий присвист. И совершенно естественным казалось пригласить его на утренний чай, пожать руку… Князь тогда пришел минута в минуту. За столом держался просто, слушал с интересом. Довольно быстро извинился, сказал, что торопится, что у него в городе дела. Клялся, что заглянет еще. Самое смешное, что Роберт, сколько ни пытался, не мог вспомнить его лица, вспомнить, о чем они тогда говорили (заметка на вечер, перечитать дневниковые записи того дня). Он помнил только коричневатый костюм, дорогую булавку в галстуке, помнил, что… «Красивый смуглый мужчина. Черт возьми», — понял Роберт. — Видимо в тот раз князя не было дома, — начал он аккуратно. — Он человек занятой, у него по городу много дел. Но если бы он оказался там, что бы вы стали делать? — Я не знаю. — Рэй? Он вдруг затряс головой, затараторил: — Не могу, мне нельзя, нельзя об этом говорить. «Ничего, обычно это значит, что есть еще полминуты до настоящего приступа, еще можно спрашивать», — подумал Роберт и продолжил: — Рэй. Сколько в князе жизни? Рэй обнял себя за плечи, чтобы не раскачиваться. — Вы как думаете? Он на то и князь. — Вы могли бы пояснить? Рэй с шумом втянул в себя воздух. — В нем жизнь его крестьян, и всех тех, которых извели его предки, и самих предков тоже. Мне столько не надо. «Уранист с социалистическим уклоном. Будь он пообщитеельней, крутился бы в высшем свете, как тот писатель. Его там, наверное, любили бы. Диковинный человечек с забавными мыслями. Такая прививка от скуки», — подумал Роберт. — Почему? Из того, что я помню, он довольно привлекательный мужчина. Рэй ответил ему взглядом полным такой кромешной злобы, что Роберт запнулся. — Допустим, у вас есть нож. Допустим, вы знаете, что он не будет сопротивляться. Что вы успеете убежать. Что бы вы сделали? — Я же говорю. Ничего бы не сделал. — Почему, Рэй? Почему меня можно зарезать, а его нет? «Что я несу, Господи, что я несу», — спохватился он было, но Рэй уже посмотрел ему в глаза. На его губах расцвело что-то похожее на усмешку. — Давайте сменим тему. Прошу вас, — сказал Рэй, откладывая одеяльный кулек. «Нет, сегодня из него ничего не вытянешь», — понял Роберт. — Да, конечно, Рэй, — он перелистнул пару страниц назад. — В прошлый раз, вы, кажется, просили котенка? Рэй почти фыркнул. — Мне не нужен котенок. — Почему же? — Просто не нужен. И да, — Рэй прошагал к столу, достал из кармана носовой платок. «Смешно все-таки наблюдать за человеком почти год и до сих пор понятия не иметь, что еще он может выкинуть», — подумал Роберт, следя за его движениями. Рэй вытащил из верхнего ящика крестик и библию, завернул в платок и аккуратно положил Роберту на колени. — Этого мне тоже не надо, — сказал Рэй деловито. «Вот тебе и раз», — подумал Роберт, но виду не подал. — Хорошо, Рэй. А взрослый кот вам нужен? — Нет. — А собака? Большая собака? — Нет, благодарю вас. — А если я приведу к вам слона из зоосада? Рэй нахмурился, посмотрел на свою дверь, на давным-давно не крашеный косяк. — Слон в комнату не пролезет, — сказал он серьезно. — Ну чисто гипотетически. Если бы вы могли съесть слона? Сколько в слоне жизни? — Не знаю. Лет тридцать? Я не зоолог. Я не знаю, сколько слоны живут. — Хорошо, а если, допустим, черепаху? Говорят, они живут по сто лет. Черепаху ведь можно сюда протащить? — Протащить-то можно, но как я, по-вашему, стал бы ее есть? Она же в панцире. — Ну горло-то не в панцире? Если бы были инструменты? — Ага. Как щипцы для омаров, только для черепах. Они проговорили так еще с добрый час. Роберт вышел потом, листая заметки, улыбаясь себе под нос. сразу же заглянул вниз, в санитарскую. Боулс уже собирался уходить. — Завтра достаньте, пожалуйста, лестницу и прибейте крест у мистера Мериотта над окном, — сказал Роберт, не отрываясь от блокнота. Боулс смерил его взглядом человека, жалование которого вряд ли покрывало хоть половину проживания в их «гуманном заведении». — Это как с той старушкой, которая думала, что медсестры зашивают ей в подушку живых змей, помните? Она успокоилась, когда мы все вспороли, а потом зашили обратно. — Доктор, право слово, ваш пациент, делайте с ним что хотите, хоть с кашей ешьте… Роберт заставил себя не морщиться. Он не любил эту фразу. Он вообще все подобные фразы не любил. — Только где я вам крест достану? Он вздохнул, порылся в бумажнике, достал несколько мелких купюр и протянул Боулсу. — Купите в ближайшем храме, какой-нибудь простой, деревянный. Боулс глянул на него, потом на деньги, прикидывая, хватит ли сдачи на бутылку. Кивнул, но этого Роберт уже не видел. На последней странице много раз подчеркнутое, обведенное, чернело одно-единственное слово: «Князь».