Негатив пророка

Плащ принял краснолицый слуга с усами кисточкой. На лысой макушке белело пятно дорогого электрического света. «Как яичница на сковородке», — подумал Роберт. Он знал, что, пока он возился с завязками, слуга оглядел его с ног до головы. Под неровным черепом застучали шестеренки, подсчитывая цену его галстука, цепочки для часов, лайковых перчаток — точнехонько до пенса, надо же знать, о чем говорить потом в людской. У Кэтти горничные тоже шушукались с подругами из соседних имений, туалеты редких гостей по ниточке разбирали. «Вот она, радость грошовой обслуги, тоже грошовая, детская почти. А потом люди удивляются, как так бывает, что служанки крадут или дам подушками душат. Детская радость — детское стремление к радости, импульсивность, отсутствие морали. Недоразвитость души», — подумал Роберт. Роберт остановился у подножия лестницы, сверил время с сухоньким хозяином местного погребального салона. На крышке часов у старичка был жонглирующий пудель на задних лапах. «Веселая тут публика», — подумал Роберт, подводя стрелки: опаздывают, как всегда. У дверей слуга уже принимал шляпу у какого-то молодого человека с явно единственным выходным фраком. Его глаза сузились, по красному лицу пробежала тень. Роберт все меньше понимал, что здесь забыл. Чувствовал ведь, что бал будет никудышный. Пустячковый бал. Он хозяина-то толком не знал: вроде бы какой-то промышленник, поднялся то ли на меди, то ли еще черт знает на чем, переехал сюда относительно недавно, теперь вот обрастал связями. «Ты же знаешь, — усмехнулось что-то. — Ты же знаешь, что ты здесь забыл. Не может быть такого, чтобы этот мот Его не позвал». Мимо прошуршала горничная. Взгляд сам зацепился за мерную ленту и блестящий ежик игольницы на локте. Видимо, одна из барышень что-то порвала, когда добиралась. Роберт заметил их сразу, у двери в дамскую гардеробную — два коричневатых пятна среди розовых плеч и щек. Первая дама была худа, носила очки, очень похожие на его собственные. Высокая, с проседью в темных волосах, с горбоносым профилем римской императрицы. Лиф ее платья был прошит так, что ткань собралась чешуйками — мягкая, вроде бархата, зеленого оттенка, который сейчас очень любили дамы постарше. Кэтти как-то говорила, как он назывался, что-то с вином связанное, но Роберт, хоть убей, не мог вспомнить точное название. В ушах, на груди, поверх перчаток у дамы блестели черные камни. Вторая была немногим старше Кэтти, круглолицая, с яркими карими глазами. Тоже красивая по-своему. Таких красавиц обычно привозили с собой генералы индийских колоний. Одета скромнее: так, сиреневое что-то, с алмазными брызгами. Роберт бы совсем не стал на нее смотреть, если бы не заметил ее пальцы на кудрявом страусовом веере. «Хватка. Проступившие вены. Не руки юной девушки, тренированные руки солдата», — подумал Роберт. Девушка показывала старшей подруге свое карне — очень красивое, с гербом на чеканной крышке и сменными листами. — Хорошо, что джентльмены их не держат, — сказала девушка. — С Вэлом мы бы на одной бумаге разорились. Роберту вспомнилось размашистое В. на визитной карточке, под гербом с пантерами и розами, рядом с короткой рубленой фамилией. Дама рассмеялась, повела плечами. Камни рассыпались по ее груди и в их глубине вспыхнула сочная зелень. — Конечно, не держат, тут ведь система. У барышень — книжечки, у джентльменов — карандашики, — сказала дама немного глухим, грудным голосом, со знакомым присвистывающим выговором. «Вот ведь фамильное сходство, они даже голову держат одинаково», — подметил Роберт. Женщина в зеленом глянула на него поверх очков. «Совсем уже одичал, пялишься, как гимназист», — буркнуло ему что-то. Отворачиваясь, Роберт заметил, как она склонилась к младшей сестре, зашептала ей на ухо. Он поднялся по ярко освещенной лестнице и шагнул в зал.

***

Роберт зажмурился всего на пару секунд. Он совершенно отвык от терзающих мозги пестрых платьев, голосов, густой магнолиевой духоты. Оркестр гремел. Откуда бы их ни выписал хозяин, свою плату они отрабатывали старательно, особенно скрипачи. Роберту вдруг страшно захотелось извиниться, откланяться, забраться в первый попавшийся кэб, в уютную клетчатую темноту… Он устоял. Поднял с одного из подносов бокал с шампанским, сделал глоток. «Сладкая водичка, самое то для дам», — подумал он, прищелкнув языком, и направился к сидячим местам, стараясь ступать тверже. Так человек после тяжелой болезни заставляет себя ходить на костылях. Среди столпившихся у кресел мелькнула знакомая рыжеватая макушка. — Совсем ненадолго, Роб, — сказал Артур, стараясь звучать повиноватей. — Она так просила. «Мало ли чего она просила, ты же ее муж, ты же должен, в конце концов…» — подумал Роберт, выискивая Кэтти среди танцующих. В таких местах ему трудновато было различать лица, он предпочитал узнавать людей по одежде, но ничего знакомого увидеть так и не… Кэтти кружилась с каким-то усатым джентльменом, порозовевшая от шампанского, в чем-то новеньком, жемчужном, с лилиями вокруг плеч. Скорее всего, жутко дорогом. «Радовался бы, что выздоровела», — буркнуло ему что-то, и тут же другой голосок засуетился, запричитал: «Что ты скажешь завтра профессору, что скажешь…» Роберт сделал еще глоток. А что тут можно сказать? Извиниться разве что. Профессор поймет, он-то знает, как оно бывает. Сам всегда говорил, что здоровье у барышень субстанция легкомысленная. «Но Кэтти ему показать все равно надо, — решил Роберт. — Потому что в таких случаях неожиданный прилив сил, это либо знак скорого выздоровления…» — Ей уже лучше. Видишь? «…либо лебединая песня». Роберт улыбнулся натянуто. — Ты же будешь за ней смотреть, да? Если что не так, ты… Артур едва не закатил глаза. — Роб, ну за кого ты меня принимаешь? Разумеется, чуть что, я сразу тебя позову. Роберт ничего не ответил. Просто встал в углу, потягивая шампанское, сонно наблюдая за танцующими. Присоединяться к ним не хотелось абсолютно. «А ведь можно было бы принять немного, навестить его перед отбоем…» — застонало что-то у мозжечка. Роберт скомкал и отбросил эту мысль подальше. После этого он поставил бокал на стол для грязной посуды и шмыгнул сквозь двери с витражными стеклами.

***

В этом зале, похоже, собрались все кофейные столики, которые были в доме. На каждом лежали спичечные коробки, стояли открытые деревянные ящички: сигареты, сигариллы, сигары в хрустких пергаментных обмотках. Под потолком ходили душистые табачные волны, гудел теплый рокот разговоров. Роберт достал сигарету с незнакомой печатью у фильтра. Судя по обилию рваных бумажных пачек в мусорной корзине, всё, что поприличней, уже разобрали. «Как будто, если их вытащить и разложить по ящичкам, никто не заметит, что марки дешевые», — подумал он, чиркнул спичкой и затянулся. Вкус был необычный. Сладкий, почти медовый, с примесью чего-то странного, цветочного вроде бы… — А как же спиритизм? — Не спорю, в нем есть свой шарм. Думаю, нет ни одного мужчины, которому хоть разок не хотелось бы, чтобы его поцеловала какая-нибудь бесплотная красавица. Особенно зимними вечерами. Он замер. Погасшая спичка осталась торчать между пальцев. На далеком диване, между хозяйским галстуком и кудрявой бородой Эйтауна, сидел князь. Роберт не мог разобрать их лиц, но слышал все замечательно. Он нашел удобное место между фикусом и напольными часами, достал из нагрудного кармана блокнот, чтобы пробежаться еще разок по заметкам последних дней. Он успел разузнать довольно многое и, в сущности, ничего. В дневниках о том визите было только: «Приходил князь», вот так, без продолжения, без точки. Рассказы множились, мутировали в откровенную чушь. В какой-то момент Роберт поймал себя на том, что устроил на одном листе краткую таблицу, где отделял факты от обычных лондонских сплетен. В общем и целом получалось следующее: князь приехал в Лондон меньше недели назад, инкогнито. На вокзалах его никто не видел, ничего не нашлось и среди списков пассажиров кораблей, ни первого, ни во второго, ни третьего класса. Вместе с грудой деревянных ящиков (никаких тюков с одеждой, никакой мебели) князь притащил свое семейство, но кто именно там был никто не знал. В свете с князем видели только двоих, женщину постарше и молоденькую девушку. В Лондоне у них было несколько домов, сам князь вроде бы чем-то торговал, то ли шелками, то ли табаком, то ли винами. Про их род тоже ничего выяснить не удалось. Кто-то говорил, будто они потомки Басарабов (кто такие Басарабы, Роберт, к стыду своему, понятия не имел), что они чем-то не угодили нынешнему румынскому королю. Кто-то, конечно же, пустил слух, что, дескать, на родине князь близковато сошелся с королевской женой. На это один Робертов знакомый историк хмыкнул и сказал, что романтические объяснения лучше оставить литераторам. Что нынешний румынский монарх и его жена были немцами и, вполне возможно, именно поэтому князю и его семейству пришлось уезжать настолько спешно. «Потому что у конкурентов в вопросах престолонаследия продолжительность жизни незавидная». Роберт был склонен ему верить. Дальше начинались совсем безумные истории. Про то, что чаще, чем с сестрами, князя видели с художниками и актрисами, с мужчинами и женщинами самой дурной репутации. Про то, что дома у него жил какой-то экзотический зверь — соседская служанка своими глазами видела в мусоре княжеского дома окровавленные кости и клочки белой шерсти. Про то, что у князя уже был свой клуб, члены которого собирались каждую субботу, чтобы поклониться какому-то новому божеству. Эти два последних слуха Роберт относил к перепевкам историй про того недавно почившего шведского дегенерата и во внимание не принимал. Родители построже запрещали дочерям общаться с «этим семейством». Молодые люди пересказывали друг другу все, что знали, каждый считал своим долгом добавить какую-нибудь деталь. В любом случае и князя, и его сестер постоянно куда-нибудь приглашали в качестве наглядного примера «пучин восточноевропейского порока». — …хорошо, а что насчет идеи синархии, предложенной недавно маркизом д’Альвейдром? — сказал хозяин бала, устраиваясь поудобнее. — Ее вы тоже можете как-то… — он вынул сигару изо рта и выписал в воздухе что-то вроде обкусанной восьмерки. — Обыграть? — Охотно! Простите, если я что-то разобрал не так, мой французский штука медленная и печальная. Если я правильно все понял, очаровательный господин маркиз предлагал три ветви власти: для ученых, для торговцев и для юристов. Каждая ветвь прядет свою кудель, не особливо вмешиваясь в дела сестер, а за ними, как нежная и строгая мать, стоит масонство. Верно? «Прибедняется, — подумал Роберт. — Все он разобрал прекрасно, еще и дополнительно пару книг прочел, а французский у него, скорее всего, ничем не хуже английского». Голос князя ему не понравился исключительно. Негромкий и певучий, с почти пародийными британскими интонациями, он был странно послушен хозяину, то взмывал в смешливом удивлении, то ластился, почти мурлыкал, как у опереточного искусителя. Впрочем не то чтобы Роберт видел так уж много оперетт. Только ту парочку, на которые его вытаскивал Квин. — По сути все верно, — закивал хозяин. Эйтаун не издал ни звука. — Что же, — князь умолк, выпуская в потолок колечко за колечком. Что именно он курил, Роберт разглядеть не мог. — Его предложение звучит как весьма любопытный эксперимент. Знаете, в Китае как-то пробовали выращивать кроликов в виде маленьких дракончиков. Сажали их крольчатами в горшки особой формы. Мне почему-то кажется, что здесь был бы тот же случай. Юристы без контроля выродятся в бюрократов. Я, к сожалению своему, уже встречал подобное. Представьте, приезжает к вам такой красивый молодой человек, а вы уже чувствуете, как он будто… Окукливается? «Окукливается, конечно, именно это ты чувствовал с тем «красивым» беднягой», — подумал Роберт сердито. — Да, окукливается, — продолжил князь. — Перед тем как превратиться в пыльного, скучного адвоката, который, если бы пришлось, даже чтобы возлечь с женой составлял бы правовой акт. На этом хозяин рассмеялся себе под нос, но промолчал. — И вот представьте себе поколения поколений таких обособленных юристов. Как бы народ стал говорить с ними? Все равно что с жителями иной планеты. Не было бы никакого уважения ни к этим господам, ни к законам их. В лучшем случае они были бы странными и смешными жрецами своего бумажного бога. — А в худшем? — спросил Эйтаун с жадной дрожью в голосе. Князь пожал плечами. — Ни один адвокат не властен над доведенным до глубины отчаяния человеком, у которого только и осталось, что морфий да охотничий нож. — Хорошо, ну а что насчет торговцев? — хозяин оперся локтями о колени, подался вперед, прищурившись хитро. — Что же, получился бы такой концентрат жадности. Когда закрываются маленькие лавочки и все загребает большой купец. — Но ведь это логичная часть конкуренции? — Дорогой друг, не спорю, до какого-то времени занятно смотреть, как одна рыба пожирает другую. Но что будет, когда останется штучки три самых наглых? — Перемирие, я полагаю? Князь покачал головой. — Они озлобятся со скуки. Забудут все человеческое. Может быть, заведут себе какой-нибудь новый семиотсечный идол, который будет перерабатывать голубей, ягнят и младенцев в «питательный продукт». А потом им и это надоест. Они станут ленивыми. Вялыми. И тогда любой рыбарь заколет их острогой. Хозяин хмыкнул, склонился к столику, чтобы затушить свой окурок. «Сколько они уже так беседуют?» — задумался Роберт, глядя на почти полную пепельницу и подсохшие кофейные чашки. — Допустим. Но к науке-то у вас нет претензий? —Что до науки, то мне довелось заглянуть в одно весьма научное заведение. То самое, где дорогой мистер Эйтаун снимал свою… коллекцию. Роберту померещился в его голосе какой-то особый ядовитый нажим, но тут хозяин зашумел, ругаясь, подзывая к себе слугу с кофейником. Чашки снова наполнились, запахло сливками и шоколадом. У Роберта потекли слюнки. — И что это за научное заведение? — спросил хозяин, делая глоток. — Лечебница для умалишенных. Здесь есть одна, рядом с моим имением. — Мне показалось, что там все вполне прилично, — заговорил наконец Эйтаун. — Пиявки, гипноз… Там даже ванные есть. — Милый друг, могу я в своей необразованности поинтересоваться, как именно пиявки помогают от душевных недугов? — спросил князь и поднес чашку к губам. «Там, наверное, кофе и нет ни черта. Одни сливки», — подумал Роберт. — Я не знаю точно, я все-таки не врач, — пробормотал Эйтаун, разглаживая бороду. — Но ведь в человеческом теле все взаимосвязано? Все, что течет по венам, так или иначе питает и мозг? И пиявки любезно помогают откачать из тела излишки. Князь рассмеялся серебристо. — Милый друг, чем именно это отличается от древнегреческой теории жидких темпераментов? Все это, и гипноз, и эксперименты над сомнамбулами, и смеси опиатов, звучит вполне знакомо. В чем разница между римскими гаруспиками и современными студентами, режущими кроликов во имя вивисекции? В чем разница между бесноватыми в монашеских застенках и эпилептиками в одиночных камерах? Разве что в том, что теперь беднягам дают опиум вместо отвара белладонны. Но в чем смысл, в чем смысл, если никому из ваших больных не являются волоокие гурии? — Князь, лечебные заведения не для того, чтобы разжигать в людях чувственность, — проговорил Эйтаун разочарованно. — Туда и так отправляют маньяков и всяких истеричных барышень. Представьте, что будет, если теребить их за излишки желания? — Излишки желания появляются, если разливать его по крошечным сосудам. Пока самая глубокая, полная, бешеная любовь живет только в клетках, о какой общественной гармонии может идти речь? — Князь, ну это же разврат! — воскликнул хозяин, смеясь. — Это не разврат, мой друг, это здоровое потворство. — Мне кажется, потворство не бывает здоровым, — протянул Эйтаун. — Оно приводит к зависимости, оно лишает жизнь гармонии. Умеренность противоестественна для человека, но именно она отличает его от зверя. Князь склонил голову набок, спросил с ласковой усмешкой: — А зачем вам надо отличаться от зверя? — Для более полного опыта. Не чувственно полного. Чувственность убивает более возвышенные удовольствия. — Чувственность, милый друг, отличает вас от ангелов. Я не вижу смысла пытаться кастрировать себя, чтобы уподобиться тому, чем вы никогда не были. Чем не будете. Говорят, будто креветки видят цвета, которые другие существа и вообразить себе не могут. И что же нам теперь, всю жизнь искать какие-нибудь волшебные глазные капли, чтобы стать похожими на креветок? — Но есть же еще духовные радости… — сказал Эйтаун, но никакой уверенности больше не было в его голосе. — Есть же вера… — Вера! Милый мой, какая может быть вера в том, кто только и делает, что работает, что мучается? Откуда в нем силы любить ближнего? Какие в местном смоге агнцы, какие лилии долин? Они все говорили, говорили, про веру, про обычаи, про моду. Князь сидел в клубах дыма, как идол среди курений, и Роберт со странной четкостью видел изгиб его талии, блеск его улыбки. «Господи, вы что, правда не замечаете, как выверенно он вставляет неуклюжие формулировки, как быстро находит ответ… — думал Роберт, записывая все так кратко, как мог. — Он же только и делает, что смеется. Над хозяином, над Эйтауном и его жалким, подобострастным обожанием, надо всем городом. Джентльменство для него не более чем диковинка, деликатес, который можно разочек пригубить и тут же отставить. Господи, и чем-то таким одержим бедный Рэй». — Ба! Рад тебя видеть… Роберт пригнулся. Князь, к счастью, ничего не заметил. Квин, вечный их американский друг, стоял рядом, попыхивая сигариллой. Его смуглое широкое лицо блестело от духоты. — Ты что тут в джунглях торчишь? — Просто, — Роберт постучал пальцем по дужке очков. Светобоязнь. Лучшая из отговорок. Квин нахмурился, закивал. Самым приятным в нем было то, что при всем своем простодушии он никогда не задавал неудобных вопросов. — Я видел Арта, — сказал Роберт. — И Кэтти тоже. Квин рассмеялся, ухнул с наигранным облегчением: — Ну, слава Богу. А то она просила ни в коем случае не говорить, что она здесь, если тебя увижу. Я понимаю, сам, когда мальчишкой болел, убегал во двор. Градусник так один раз разбил. Ух и влетело мне потом. За столиком хозяин тараторил, путался в словах, вырисовывал что-то в воздухе квадратной рукой. Князь смеялся. «Он морщит нос, когда смеется», — заметил Роберт, сам не зная почему. Квин вдруг замер, прислушался. — Там мазурка, кажется, закончилась. Пойдем, может, нас втиснут в какой-нибудь вальс. Роберт не стал возражать.

***

— Ни единого шва. Что это за ткань такая? — Да вроде бы на бархат похоже? — Нет. Нет, ты не понимаешь, бархат бы не вышло так прошить, он бы весь расползся. Если б это был бархат, оно было бы… Сейчас, смотри. Кэтти достала свое карне из блестящих костяных пластинок, с перламутром на крышке — Артов подарок — и принялась что-то чертить. Одна из ее подруг сидела рядом, кивала иногда. — Вот. Как-то так оно бы выглядело, если бы шелк, — сказала Кэтти, протягивая подруге свое творение. Квин улыбнулся. Если уж Кэтти снова начала свои лекции, значит, она хоть чуточку, но идет на поправку. В добром здравии она могла часами рассказывать об истории атласа и льна, об амазонских дикарях, красящих шелка воском и ягодами. Самое смешное, что наряды ее не интересовали абсолютно. Кэтти нужны были ткани. Она как-то показывала Роберту свою коллекцию лоскутков: бархата, батиста, парчи, обычного заводского хлопка, расшитых бисером, собранных рюшами, изукрашенных всеми возможными способами. «Слабо выраженная мономания. Связано ли это с ее привычкой ходить во сне?» — задумался Роберт. — А для нас с Робом найдется местечко? — спросил Квин, кланяясь. Ее подруга показала им исписанные страницы. Кэтти застучала своими пластинками. Роберт достал из нагрудного кармана карандаш, повозился немного, приноравливаясь (по слоновой кости писать было непривычно), и присел на мужской половине, ожидая своей очереди. Артур был с Кэтти. Привилегия жениха, с мужьями оно все-таки не очень принято. Князева сестра, та, что в зеленом, нашла себе очень молодого врача с острой бородкой. Вела скорее сама. Та, что в сиреневом, танцевала со стареньким генералом (из вежливости, видимо). Князя нигде не было видно Когда кадриль кончилась, Артур довел Кэтти до кресла, взглянул на Роберта, вот, мол, видишь же, совершенно здорова. Роберт тихонько кивнул в ответ. В ее карне он был следующим. «Господи, зачем я только вызвался», — подумал он, придерживая Кэтти под руку. Она подстраивалась под его шаг, то и дело поднимала на него виноватые глаза, будто говоря: «Извини, что пришла сюда больная. Извини, что из-за меня ты всполошил своего профессора. Извини, что я тебе отказала. Ты же не сердишься, правда не сердишься, да, тебе же не неловко?» Ему не было неловко. Совсем не было. Он просто боялся, что она упадет, но Кэтти не спотыкалась, улыбалась как всегда. Разве что десны чуточку припухли, над клыками вздулись два беловатых бугорка. «Может быть, абсцесс?» — подумал Роберт, и тут его пальцы соскользнули. Он почувствовал под тканью выпирающие бедренные кости, больной, лихорадочный жар. «Ты не боишься. Ты ждешь. Вот покачнется голова, опустятся веки, вот она обмякнет в твоих руках, подкосятся где-то под платьем колени… Какая заметка для дневника», — заехидничало что-то. Вдруг Кэтти вздрогнула, замерла, глядя в сторону. Ее глаза помутнели, будто во время приступа, но обычной расслабленности не было: пальцы сжались на его плече почти до боли. У стены князь говорил о чем-то с Эйтауном. Глаз с них не спускал. Кэтти прижалась к Роберту почти неприлично, отвернулась. «Черт бы побрал бальный этикет, не разрешающий склониться, спросить, какого, собственно…» — подумал Роберт, стараясь не сбиться с такта. Кое-как они дотанцевали. На обратном пути Роберт не выдержал. — Кэтти, все в порядке? Ты вся дрожишь, милая? Она ответила с запозданием в несколько шагов. — Что? — оно заморгала, будто проснувшись после очередной ночной прогулки. — Да… Да, все хорошо. Она села рядом с подругой. Платье зашуршало, будто охнуло тяжело. Кэтти попросила воды, и тут же рядом вырос Артур с лимонадом, Квин принялся рассказывать что-то про лошадей. Кэтти слушала внимательно. Лошадей она любила. Никто не замечал, как бокал дрожал в ее пальцах, как стекло стучало о зубы. — Добрый вечер. Не окажете мне честь пригласить вас на следующий вальс? Князь преломился в поклоне. Электрический свет заискрился на знакомой рубиновой булавке. «Как я вообще мог забыть его лицо?» — удивился Роберт. В нем все, что природа хотела вложить в сестер, было отточено до совершенства: те же темные глаза, тяжелые веки, нежные нездешние черты, но все как-то четче, ярче. «Все равно что сравнивать готовое полотно и черновые наброски. Замечательный экземпляр для физиогномиста», — подумал Роберт, приглядываясь. Ему захотелось шагнуть вперед. Сказать, что за ним уже записано. Князь посмотрел на него, будто угадав его мысль, раздвинулись губы, и Роберт увидел белые-белые зубы, длинные, острые клыки. Подруга тихонько коснулась плеча Кэтти. Та встрепенулась, достала карне, закачался карандашик на шелковом шнурке… «Конечно, не дай Бог, обвинят еще в невежливости», — подумал Роберт недовольно. — Прошу прощения, мне кажется, на него уже кто-то записан. Так, подождите, сейчас я проверю… Кэтти долго сидела, глядя в свои пластинки. Ее губы едва шевельнулись: — Как же это я… Между Робертом и Квином была пустая строчка. — Да. Да, сэр, напишите, пожалуйста, вот здесь. Князь достал карандаш из нагрудного кармана. Расписался — что-то вычурное, но в то же время очень острое. Жаль, что карне костяное, можно было бы попросить на память, разобрать почерк по книгам. Квин оттеснил Роберта в сторону, всунул ему в руки очередной бокал, рассказывая что-то про разбойников в мексиканских джунглях. Роберт не слушал. Потому что грохнули тарелки, потому что Кэтти взяли под руку и увлекли в зал. Князь танцевал удивительно сносно. Ничего такого не делал. Слишком к себе не прижимал, не сбивался с такта, не говорил ничего на ухо. Но Кэтти, Господи. Она побледнела в его руках. В какой-то момент Роберт увидел ее глаза — тусклые, как стекляшки, совершенно ничего не видевшие. Чувство было такое, будто князь сам переставлял ее с места на место, почти отрывал от пола, будто танцевал с… Кэтти заметила его. Посмотрела с каким-то странным, молящим выражением. Сникла. Князь проследил за ее взглядом, улыбнулся, а потом их закрыла мраморная колонна, и Роберт ничего уже не видел. Ее вернули сразу после танца. Кэтти шла нетвердо, с трудом нащупала ручки кресла. Выглядела так, будто сейчас расплачется. Подруга протянула ей бокал, спросила о чем-то, кажется, показывая на какую-то даму с очень красивой вышивкой на платье. Кэтти с трудом повернулась, что-то вспыхнуло в ее глазах, и вот она уже снова принялась выяснять, какой там вид бисера, стеклянных подвесок ручной работы. Вот, она отставила бокал, поднялась навстречу Квину… Пошатнулась. Упала на пол. Роберт метнулся к ней первым. Пальцы потянулись к бархотке, смяли, стянули. Края ранок были горячими. Побелели. — Не ушиблась? — спросил он, смерив пульс, касаясь лба. Кэтти дернула головой, посмотрела на него с удивительной, совсем на нее не похожей злостью. — Нет, не ушиблась. Испугалась просто. Душно здесь просто… «Душно просто. Я пойду к себе? Все хорошо, правда. Голова болит просто». Он выгнал этот голос из памяти. Артур вывел Кэтти из зала, обернулся в дверях. Роберт кивнул ему. Да, мол, все в силе. Завтра обязательно будет профессор. Между ваз с магнолиями князь о чем-то щебетал со своими сестрами.