Негатив пророка

В комнате кто-то есть. Она знает это совершенно точно. Как то, что от окна тянет сентябрьским сквозняком, или то, что в кружке на прикроватном столике подсыхает шоколадная пенка. Кэтти смотрит сквозь ресницы: да, вот оно, сидит у нее в ногах. Клуб тьмы с двумя алыми точками там, где, наверное, у чего-то более материального должны быть глаза. Кэтти делает глубокий вдох, пытается успокоить знакомый дикий страх в груди. «Я болею, — думает она, стараясь звучать поуверенней. — Я болею, вот разум и играется. Надо пошевелить пальцами». Мышцы не слушаются. Да, конечно. Это просто чертик. Чертик лихорадковый. Больше ничего. Она к таким за детство привыкла. Каждый раз, когда она болела, чертики садились ей на грудь, корчили рожи, плели ей косы, оставляя жуткие колтуны. Прошлым летом она рассказала о них Роберту во время пикника, когда они отошли от матушки. Сама не знала для чего, так, чтобы тишину заполнить. Он посмеялся. — Чертик лихорадковый. Звучит как название биологического вида. Diabolus Feberus, — сказал Роберт тогда. — Вообще это совершенно нормально, особенно для человека с богатым воображением. Что-то сдает на кромке сна. После дней в постели телу хочется чего-то яркого. Такая икота сознания. Он тогда извинился. Покраснел. Кэтти уверила его, что все хорошо, что ей это сравнение даже понравилось. Ей всегда казалось забавным что для Роберта разум и тело были такой машинкой, которую постоянно надо подкручивать. Кэтти медленно закрывает глаза, чувствует затишье в ужасе, будто отлив. Все-таки есть что-то успокаивающее в знакомых кошмарах. Теперь она просто попробует пошевелить пальцами ног, потом лодыжками, потом согнет колени. «Это как выплывать из глубины. Главное не поддаваться панике», — думает Кэтти и принимается за дело. «Что-то не так. Неужели ты не чувствуешь?» — шепчет дрожащий голосок на задворках сознания. Да. Она чувствует. Что-то старое, знакомое… Ей вспоминается ночь, бесконечные ступени, ледяная мраморная скамейка, Лина, ее ноги в грязи. — Добрый вечер. Особый, мягкий голос. От такого по коже бегут мурашки, от такого вспоминаешь, что кожа у тебя вообще есть, что ее сто лет никто не касался. Сладкий, вишнево-алый. У чертиков таких голосов не бывает. Она уже его где-то слышала. Где? На танцах? У мадам Гольдберг? Стоит ли сказать Роберту? Нет, нет, он огорчится, он… Кэтти отбрасывает эту мысль. Есть нечто иное. Запах: густой и цветочный, будто розовое масло, но с каким-то стальным оттенком, странной, будто бы ржавой горечью. Кэтти пробует посмотреть на существо снова. Угол кровати пуст. Кэтти распахивает глаза, пытается шевельнуть шеей, приглядываясь. Существо обходит комнату беззвучной кошачьей поступью, останавливается у старого шкафа. Кэтти не может разглядеть его в темноте, но ей это и не нужно, она помнит содержимое полок наизусть: на средней стоит картонный театр. Куколки в бумажных платьях на клееных-переклеенных застежках показывают «Золушку». На полке пониже дюжина восковых солдатиков охраняет башню из кофейной банки. Рядом с башней есть крепостная стена из настоящих камушков, ракушек, кусочков обтесанного морем стекла — всего, что она шестилетняя насобирала с нянечкой на пляже две трети жизни назад. Существо проходит мимо ее игрушек и кукол, шарахается, будто от кипятка. «Конечно, Пампи всегда чертиков гоняет. На то он и адмирал», — думает Кэтти и тут же ругает себя за такое ребячество. Существо останавливается у ширмы, протягивает щупальце к крохотной квадратной коробочке. «Надо будет прибраться, когда силы будут… Нет. Я обязательно приберусь, сразу, когда проснусь. Слуг звать не буду. Маме они нужнее», — думает Кэтти. Существо достает небольшой пузырек, открывает, нюхает задумчиво. «Чертики никогда ничего не трогают. Ничего не двигают», — думает она. Существо пожимает плечами. — Мне кажется, этот аромат вас старит, — говорит оно и убирает пузырек. Кэтти знает. Она знает, но это же подарок Арта, не могла же она отказать. Она эти духи даже носила пару раз. Пахло не так уж и плохо, может, чуточку слишком сандалово. Существо подцепляет бирку на полосатой шляпной коробке. Кэтти слышит, как на ленте звенит бубенчик. Бубенчик и больше ничего: сквозь приоткрытое окно не доносится ни звука. Мир вокруг дома кажется немым, застывшим под больной заиндевелой луной. Существо останавливается у письменного стола, склоняется, приглядываясь. «Не дневник, пожалуйста, не дневник, я же не оставила его сверху», — думает Кэтти, безуспешно стараясь сесть. Существо поднимает листок со стола, и всего на секунду Кэтти видит зубчатый узор на полях — рекламка одного цветочника, паршивого, как она уже выяснила у подруги. И она ведь думала заказать у него тюльпаны. — Вы помолвлены? — спрашивает существо. Что-то оттаивает у нёба, и голос возвращается к ней. — Да, — выходит хрипло. Кэтти прочищает горло и говорит снова. — Да. Свадьба двадцать восьмого сентября. «Зачем оно спросило? — думает она. — Зачем я ответила? Почему вышло так тоскливо?» Красные точки сужаются в красные черточки. Оно улыбается. — Так скоро. Наверное, приготовлений множество? Ей хочется сказать, что все в порядке, вполне терпимо, правда, что она уже почти закончила. Ей почему-то не хочется, чтобы существо сочло ее избалованной и капризной. Оно подступает к ней. — Вы, наверное, страшно устали? Усталость наваливается на нее, страшная, глубокая, такая, что ей хочется разрыдаться. Да, она устала, устала выбирать цветы и украшения, устала прочесывать рестораны, устала, хотя знает, что у нее нет на это права: мама говорит, что на ее собственной свадьбе гостей было больше раза в два, что родители у жениха были дотошней. Она устала говорить, что хорошо себя чувствует, устала «быть веселенькой», устала болеть. Существо склоняется к ней со странной нежностью. — Спите. Луна выхватывает его лицо и Кэтти не видит в нем ничего жуткого: нечто вне возраста, вне расы, гладкая идея лица, пришедшая кому-то, для кого человеческое тело интересно и ново. Как те расписные маски фараонов, которые продают около музеев, вот только теперь Кэтти не различает ничего, кроме алого блеска глаз и губ. «Если оно меня поцелует, я буду ужасной женщиной, — думает она, стараясь не дрожать. — Я Артуру в глаза смотреть не смогу». Оно медлит, будто прислушивается, склоняет голову набок. — Спите, не думайте ни о чем, — тянет оно нараспев, и эта певучесть кажется ей краденой и чужой. Его губы касаются ее шеи, открывается рот, и Кэтти обдает густым мясным запахом, как из пасти зверя. Когти барабанят по груди, пришпиливают каждый удар сердца. Вспышка боли, будто от иглы. Горячечный, покалывающий жар. Кэтти закрывает глаза, и мир рассыпается розами и сталью, страшной, безбрежной сладостью.

***

Перрон был почти пуст — середина недели, немыслимая рань, торопиться обратно в город некому. Роберт прошелся взад-вперед, посмотрел на свои часы (местным он не доверял категорически): до прибытия оставалось ровно двадцать семь минут. Он устроился на скамейке, вдохнул запах гари, вчерашних, давно разъехавшихся людей. В такие моменты на него всегда накатывала странная тоска — слабенький раствор боли, все равно что потревожить плохо сросшуюся кость. Ему вспомнились каникулы, веселые месяцы с Артуром и Квином, когда они застревали в какой-нибудь глуши, изъяснялись с кассирами на всех возможных языках: Роберт знал немецкий, Артур чуточку мог по-французски, но в итоге говорить все равно оставался Квин, особый, путешественнический сорт полиглота. «Я же ездил куда-то, — подумал Роберт без особой уверенности. — Был в Корее, в Амстердаме, в Гейдельберге. Это же все… Было?» «Чушь. Где ты, собственно, был, кроме огороженных загончиков для туристов? Может, это все так, смена декораций. Вдруг, если ты возьмешь и свернешь не в тот переулок, там будет Гейдельберг или главная аллея того корейского городка, с одетыми по-европейски барышнями и кустами-конусами. Впрочем, откуда тебе знать, ты же живешь по расписанию, отбой-подъем», — хмыкнуло что-то в ответ. Он знал. И все равно ведь иногда тянуло в какое-нибудь место, сошедшее с иллюстраций в детской книжке, с мельницами и очень правильными параболами холмов, иногда зудели подошвы. Вот, например, этот поезд? Куда он идет? Роберт встал со скамейки, подошел поближе. «Маршрут: Краков — Санкт-Галлен». «И как тебя занесло к нам? — подумал Роберт, вертя головой в поисках контролера. — Где вообще Санкт-Галлен то?» Кто-то курил на площадке последнего вагона, но когда Роберт добрался дотуда, человек уже исчез, оставив только щепотку пепла на оградке и дымовой завиток. Жуткий, нелюдимый поезд с черными окнами, с невидимыми пассажирами. Кто они? Откуда? Приезжают из ночи, уезжают в ночь. Поезда носят их, как женщины детей, рожают что-то чужое. Что катится мимо него в чемоданах? — Лучше тебе не знать, добрый человек. Лучше тебе не знать. Роберт обернулся, завертел головой в клубах пара. — Прошу прощения? Незнакомец глубоко вздохнул. — Ничего. Закурить есть у вас? Роберт достал из кармана коробок, чиркнул спичкой. Свет выхватил незнакомца совсем ненадолго, достаточно, чтобы Роберт увидел все что надо. Незнакомец был крепко сложен и одет вполне прилично. Смуглый, кудрявый, с большим мясистым носом, с яркими глазами — запавшими, невероятно печальными. На галстуке блестела брошка с виноградной гроздью из каких-то не очень драгоценных камешков. «Итальянец, наверное, — решил Роберт. — Или цыган». Незнакомец склонился к спичке, и почему-то на Роберта накатило ощущение могильного холода, ощущение, будто он в чем-то чудовищно, непоправимо виноват перед этим человеком, будто, даже если бы он стал просить прощения, незнакомец просто вздохнул бы, сказал: «Ничего, ничего страшного, добрый человек», с деланым весельем, с забитым смирением. — Вы, случайно, не с этого поезда? — спросил Роберт, с трудом зажигая свою сигарету. — С этого, с этого, — закивал незнакомец. Говор у него был нездешний, но какой именно, Роберт разобрать не мог. — Как так вышло, что он сюда добрался? Маршрут, знаете, странный немного? — Ничего странного. И никакая там не «авария на путях». Просто эпидемия. Чума. Все как Савва предсказал. — Неужели правда чума? — Ну или чахотка. Я в таких вещах не очень-то разбираюсь, — незнакомец повел в воздухе сигаретой, отметая то, что сказал до этого. Его глаза остановились на стеклянных окнах кафетерия, в которых уже розовело солнце. — А кофе здесь паршивый. И пирожные горелые. Всего вам доброго. Незнакомец развернулся и зашагал прочь. Огонек его сигаретки попрыгал немного в рассветном тумане и пропал. Роберт поежился, сам не зная от чего. Он кое-как добрался до залитого солнцем куска, купил в ларьке пакет ирисок и уселся обратно на скамейку, спиной к краковскому скитальцу. Перед ним, на другой площадке, дремал междугородний поезд: с изумрудным лаком, с глазастой китовьей мордочкой, с золочеными номерами вагонов. Такие обычно возили людей из Лондона в пригород, или на речку, или на море. Родные поезда из родных расписаний. Когда приехал нужный, солнце уже совсем взошло. Профессор Викандер легко соскочил с подножки. Чемодан забрать не позволил. — Как доехали? Профессор глянул на Роберта, улыбнулся. — Вполне неплохо. Соседка с ребенком как-то узнала, что я врач. А дальше, ну, вы же знаете, как оно бывает. Он знал. Знал, как профессор принимался с ними возиться, как они почти не ревели у него на руках, не капризничали. — Что-то серьезное? — Да ничего, просто надо поменьше есть сладкого, — профессор крепко хлопнул его поперек спины. — Ну что, дружочек, есть здесь приличное кафе, которое работает в такую жуткую рань? Вагоны-рестораны в ваших поездах омерзительные. «Дружочек», — повторил Роберт мысленно и, не вздрогнув, зашагал следом.

***

Он изложил все, что знал, минуты за две, пока предмет его университетских снов терзал яичницу под сливочным соусом. Остаток завтрака Роберт молчал. Просто слушал про факультетские дела, про студентов, про новеньких докторов — совсем глупых, вырождается медицина, эх, вырождается, — всё знакомым голосом, чудовищно бодрым для человека, который всю ночь и добрую часть прошлого дня трясся по железной дороге. «Дружочек». Не надо об этом. Зачем? Когда у него в последний раз было такое, чтоб он представил картинку и наяву все получилось настолько же ярко? Можно ведь просто наслаждаться моментом. Роберт не мог. Именно в такие моменты он сознавал полное свое одиночество. Вот если бы он повернулся сейчас к кому-нибудь из зевающих джентльменов, сказал: «Посмотрите, разве не красиво?», что бы они ему ответили? «Да, очень приятный старичок». Может быть, добавили бы что-то с налетом патриотизма. «Приятный». Дурацкое слово. Куцее. Такое в дневник не идет. Туда идет только самое неуклюжее: про протуберанцы ресниц, про серебро в волосах и солнечные искорки в улыбке. Там дикая градация: от трепанации и приступов мании до клетчатой ткани, впитавшей желток с профессорских губ, тонких, гораздо тоньше, чем у… Роберт тряхнул головой, чтобы не думать об этом, глотнул еще кофе и огляделся по сторонам. За соседним столиком все тот же незнакомец вдумчиво ковырял пудинг с изюмом. Рядом с ним сидели двое: низенький рыжий тип и другой, толстенький, с лицом как у морской свинки. Рыжий все жестикулировал, тряс головой. Толстый внимательно следил за его руками, что-то говорил. Вдруг толстый замолк. Посмотрел на Роберта, потом на профессора. Будто бы помрачнел. Толкнул под бок своего товарища, тот толкнул незнакомца с пудингом. «Ну и рожи, — поежился Роберт. — Не позвать ли на них полицию?» Но тут рыжий тип фыркнул, снова принялся выписывать что-то в воздухе, замелькали его пальцы с короткими обгрызенными ногтями. Нож звякнул о тарелку. Рядом с ним легла скомканная салфетка. — Теперь, думаю, можно и навестить нашу пациентку? — сказал профессор Викандер и встал из-за стола.

***

Роберту пришлось сесть рядом с извозчиком. Найти дом Кэтти среди жасминовых зарослей могли очень немногие. — Ну и джунгли тут, — пробормотал профессор, пока они шли, спотыкаясь, по усыпанной листьями дорожке. — Раньше у них был садовник, когда отец был жив. А теперь, сами понимаете, — объяснил Роберт. Кивали белые цветы, в воздухе плыл их свежий, цитрусовый запах. Чудесный ясный день. Почему только ему почудилось что-то тревожное? От какого-то цыгана на вокзале? От его друзей? Матушка Кэтти металась по крыльцу в компании горничной. — Вас дома не было, — жалобный блеющий голос, скорбно сведенные брови. — Я за Артуром послала, он тоже не приехал, я… «Расплачется сейчас, — подумал Роберт. — Опять расплачется». — Что случилось? — спросил профессор строго. Матушка всхлипнула, заговорила сбивчиво: — Кэтти хуже. Кэтти совсем плохо, она не просыпается, она, кажется, не дышит. Профессор Викандер жестом отослал ее, повернулся к горничной. — Успокоительное есть у вас? Накапайте ей… Ну да вам, думаю, не впервой, — он закатал рукава. На солнце вспыхнули рыжеватые волоски. — Итак, дружочек, где у них тут спальня? Кэтти лежала на кровати в одной ночной рубашке. Бледная чудовищно, с посиневшими губами. Почти не дышала. Профессор осмотрел ее как обычно, ничего особенного не нашел. Почему-то очень долго разглядывал ее ногти. Над шелковым шарфом замер, нахмурился. — Она всегда спит в шарфе? — спросил профессор, развязывая и без того слабенький узел. Рядом с его пальцами кожа Кэтти казалась совсем белой. — Часто мерзнет? — Нет, вовсе нет. Она укололась чем-то. У нее там ранки, вроде от брошки. Их, наверное, закрывает. Профессор приподнял очки, щурясь, нащупал края ранок. Кэтти вдруг застонала, как больной ребенок, поджала колени и попыталась завалиться набок. В коридоре зашумели. — Извините, сразу не мог прийти, был у отца. Что здесь у вас… Роберт не стал выходить, когда профессор перехватил Артура у перепуганной горничной, кратко объяснил, что нужно переливание, нужен донор. — Конечно, — сказал Артур, не дослушав, снимая пиджак. — Конечно, разумеется. Щелкнул саквояж. Дальше все шло быстро: расставить склянки с латунными трубками, пристроить на полу педаль, обработать сгиб локтя. Кэтти коротко всхлипнула, когда игла вошла ей в вену, больше не издала ни звука. Посередине переливания она явно проснулась. Приподняла голову. Артур позвал ее по имени, но Кэтти не услышала, не могла услышать — в ее глазах была обычная сомнабульская пелена. Нет. Не обычная. Было под ней что-то еще. Она смотрела на кровь как-то по-другому, с интересом, что ли, как смотрела обычно на образцы тканей. Профессор побледнел. — Это у нее бывает, — сказал Роберт, не переставая жать на педаль. — Она сомнамбула, я же писал. Она не видит. Профессор нахмурился, и Роберт почувствовал себя страшным дураком. «Потому что она видит, потому что она все видит, потому что глаза у нее были голодные», — затвердило что-то. Еще пара нажатий. Ее щеки немножко порозовели, — совсем бледный намек на цвет, — задрожали веки, и Кэтти опустилась обратно, в россыпь кружева и кудрей, со выдохом совершенного довольства. С бинтованием Артура и мытьем всего этого барахла Роберт провозился минут сорок, пошатываясь, выбрался из ванной комнаты. — Ее так и нашли? — спрашивал профессор у горничной. Мать Кэтти уже ушла в зал, к сердобольному Артуру, ставшему порядочно легче. — Да, так и нашли. — Именно так? Под одеялом? Горничная посмотрела на него умоляюще, затеребила край передника. — Нет. Одеяло было на полу. Она же лунатит. Наверное, встала, походила по комнате, поняла, что дверь заперта, и упала обратно. — Упала? Она лежала как-то необычно? — Поперек кровати, да. — На спине или на животе? — Я не помню, я правда не помню, где уж тут заметить… — Это очень важно. На спине или на животе? — Вроде бы на спине. Роберт шагнул вперед, протянул ему поднос с чистыми инструментами. Профессор Викандер пробежался по ним взглядом, едва заметно кивнул. — Мне нужно написать домой, чтобы прислали кое-какие книги, да… Нужно кое-что купить, но об этом я с господином-женихом обсужу, — проговорил он деловито, сгребая инструменты в саквояж. — Можете идти домой, друг-Роберт. Он успел забыть это чувство. Мерзкий, зудящий укол. Да, милый мальчик, ты сделал все, что умеешь, теперь будь любезен, иди, поиграй где-нибудь еще. Роберт послушался. Ненадолго замер на крыльце, подводя свои часы. Десять часов утра. Деревья зашумели над ним, сомкнулись их пушистые лапы, и вдруг ему страшно захотелось бежать по этой дорожке, забраться в первый попавшийся кэб, никогда не возвращаться, не смотреть на этих людей, на Кэтти, на ее посеревшие десны. «Что-то чудовищное скоро случится. Лучше тебе уходить, пока можешь, добрый человек. Лучше тебе…». — Что-как? «Господи, ее матушка всех переполошила», — подумал Роберт устало. Квин стоял перед ним, неуклюже переминаясь с ноги на ногу, вертел в руках шляпу. Не отрывал глаз от веранды. — У Кэтти был приступ, ей сделали переливание. Профессор сказал, нужны дополнительные анализы. Пока ничего не ясно. Квин, поскреб в затылке. — Знаешь что, Роб? «Не знаю, — подумал Роберт. — Знать не хочу, оставь меня в покое, мне не до твоих утешений, Господи, я знаю, что я почувствовал, когда она хныкала, меня нельзя пускать к ней, меня нельзя пускать к людям, мне нельзя, нельзя, нельзя…» Тяжелая теплая рука легла ему на плечо. — Мне кажется, нам на эту тему нужна чашечка хорошего кофе.

***

Про это кафе Роберт не слышал ни разу. На стенах висели портреты пляшущих дервишей в развевающихся юбках. У прилавка хозяин, настоящий серьезный турок, елозил по раскаленному песку чеканным горшочком. На полках у него над головой валялись мешки с африканскими губастыми масками на этикетках. «Экзотика, — подумал Роберт. — Очень в духе Квина». Кофе на его вкус оказался слабоват. Роберт пил осторожно, стараясь не оставить на губах тоненькой пенки. Он знал, что Квин на него смотрит. Это случилось в ту уютную ночевку у костра, когда Артур уже видел десятый сон. Они с Квином долго целовались под картошку и виски, расползлись кое-как. А потом Роберт шмыгнул к Квину в палатку, как кошка, забрался под одеяло, сам не зная зачем, так, просто, кусочек тепла умыкнуть. Квин замер, когда к нему прильнули, неуклюже предложил… — Нет, ну есть же какая-то идея? — сказал Квин громковато. — Черт знает. Скорее всего, редкая разновидность анемии. Я поспрашивал у ее матушки, вероятнее всего, это не врожденное, — Роберт отставил чашку и уткнулся лбом в ладони. — Господи, ты бы ее видел, Квин, в ней будто ни кровинки не осталось, у нее даже десны серые. Квин нахмурился. — Может, она заразилась где-то? — Где? Никто из ее близких никуда не выезжал, это я уже проверил. Новых слуг они не нанимали. Квин долго сидел, баламутя ложечкой гущу на дне своей чашки. — Она на балу с князем танцевала, — сказал он наконец со странной решимостью. — То есть ты тоже его знаешь? Князя этого? Квин поморщился. — Не то чтобы прям знаю, знаю. Видел пару раз. — Что скажешь? Квин вытер руки о салатово-зеленую салфетку. — Скажу, что в клубах всегда болтают черт-те что. Про него, про семью его. Враки это все, по-моему. Про таких, как они, всегда врут. Сам же знаешь, народ завистливый, народу скучно. Что делать, если не приезжих ругать? «Уж ты-то знаешь», — подумал Роберт с улыбкой. Квинси, сын белокожего строителя железных дорог и какой-то то ли мулатки, то ли дочери индейцев, отрытой то ли в захолустном американском театре, то ли среди придорожных торговок сувенирами. Квинси об этом говорить не очень-то любил. Вроде бы пожертвовал часть своего наследства одному нищему району, где жили родственники его матери. На этом его национальный долг и закончился. — А про сестер его что думаешь? — спросил Роберт, нащупывая в кармане блокнот. — Про этих трех? — Я видел только двух? — Ну, видно, та, что в брюках, не пришла. — В брюках? — Есть у них одна. Поклонница Сапфо, говорят. «Еще не легче», — подумал Роберт. — Поклонница, значит… Ну… Может, обвыкнет еще, остепенится, — сказал он, раскрывая блокнот, помечая этот факт на полях. — Румыния, нравы дикие. Квин качнул головой. — Нет, эта не обвыкнет. Эта упрямая. — Ты ее будто уважаешь? — Сам же знаешь, я страшно люблю храбрых людей. «Да, знаю я, насколько вы, господа ковбои, любите храбрых людей в этом вашем Новом Свете. Когда, как и в каких конфигурациях», — подумал Роберт с неожиданным весельем. — Э, да у тебя тут целая таблица, — сказал Квин, косясь на блокнот. — Компромат на них собираешь? Зачем тебе? Роберт машинально перелистнул страницу. «Все тебе скажи, — подумал он недовольно. — Дал бы хоть собраться с мыслями, изложить поразумней». — Понимаешь, один человек, которого я хорошо знаю, попал в некрасивую ситуацию. И у меня есть основания считать, что это из-за князя. Квин сморщился и облокотился о стол. — Я могу чем-то помочь? Я про него мало что знаю, говорю же. Ну, на бирже его видел пару раз. Он там в своей стихии. Он еще что-то продает, то ли духи, то ли ткани. У него дома по всему городу. Богат как Крез, говорят. — Что-нибудь еще? Квин прикрыл глаза, его веки задрожали, будто он читал что-то, зажмурясь. — Погоди. Есть один человек, ужины устраивает. Совсем недалеко живет. Я там этого князя тоже видел пару раз. И туда с друзьями можно. Хочешь, я договорюсь? Заглянем туда в следующую пятницу? Он звучал заговорщически, деловито. Таким тоном предлагают отправиться на охоту за сокровищами. — Да. Да, Квин, я хочу. Квин улыбнулся широко и ясно, звякнул фарфор — им принесли сладкое. На золотистых квадратиках пахлавы благоухали розовые бутоны.