Негатив пророка

Имение профессора Росса оказалось переделкой одного из тех замков, которые строились больше для обороны, чем для красоты. Переделкой довольно неплохой. Во всяком случае, шов между новыми надстройками и старым остовом виден не был. Везде один и тот же серо-черный камень, горгульеподобные барельефы, окна в ромбах, похожих на сеточку для ветчины. Здесь даже плющ обвивал специально вбитые клинышки. «Игрушечное местечко. Подойди, ковырни стену, и под слоем псевдомрамора окажется обычная кладка из красного кирпича. Никаких тебе сокровищ или останков замурованных монахинь, — подумал Роберт. — Может быть, хозяева приплачивают какой-нибудь красавице, чтобы стояла в окне в белых шелках, вздыхала на закате…» Не доходя до крыльца, Квин заметил кого-то из знакомых, замахал руками. Роберт только кивнул ему, повел в воздухе портсигаром — ничего-ничего, ты иди, иди. Знакомиться с очередной порцией Квиновых друзей у него не было никакого желания. Роберт взобрался по лестнице, встал в уголке лепной арки и чиркнул спичкой. Солнце почти скрылось за холмами. Что ни говори, а вид здесь был дивный: низко подстриженные кусты, вишневое небо, поле за каменной оградой, по которому слонялись редкие коровы. Кажется, это досюда Кэтти с Линой догуливали совсем недавно. Рассказывали про ласковых телят и говорливых пастухов с собаками. «Ближний свет. Хотя за разговорами докуда только не дойдешь», — подумал Роберт, затягиваясь. Народ прибывал. Публика была разношерстная: молодые праздношатающиеся люди с лицами художников, коллеги с печатью профессионального недосыпа на челе, на удивление мало дам. Кучера потихоньку исчезали в пристройке, у которой Роберт даже при всей своей близорукости разглядел ящик из-под эля. — Нет, ну вот это точно новое, как думаешь? Роберт машинально обернулся — голос был довольно высокий. Напротив, разглядывая арочную резьбу, стояли двое: один молодой, крайне миловидный, с огромными карими глазами и копной каштановых волос. «Из той породы людей, которым до седины отказываются продавать спиртное, спрашивают, не прогуливают ли они уроки. Мечта ураниста. Интересно, что бы сказал про него Рэй», — подумал Роберт, подмечая яркий женский рот и особую гладкость кожи. Спутник у каштанового мальчика был явно постарше. Роберт, сколько ни старался, так и не смог прощупать его возраст с какой-никакой точностью. Лицо у него было тонкокостное, в чем-то немного змеиное. Оно совсем не сочеталось с пушистыми светлыми волосами, с веками настолько тяжелыми, что под ними почти невозможно было разглядеть его глаза. Спутник поскреб подбородок. — Я думаю, — славянский выговор, почти проглоченное «я», ударение на кончик размашистого «ду-ма-ю», — Истина где-то посередине. Лицо скорее древнее, а волосы доделали позже. Насчет листьев не знаю. Не уверен, что их тогда так резали. И борода этого фавна мне не очень нравится. «Знатоки», — фыркнул про себя Роберт, потянулся, было, за следующей сигаретой, но помедлил. Квин уже поднимался по лестнице со шлейфом друзей-приятелей. Внутри поместья обстановка оказалась не лучше. На всем, от сервантов до оттоманок, блестели кобры, увенчанные гранатами жуки. Обоев здесь никаких не было. Вместо них стены были расписаны сценками из древней жизни: охотой, рыбалкой, песнями вокруг ткацких станков. Со сводчатого потолка свисала огромная вызолоченная кадильница, но ни света, ни дыма от нее не было. «Капище зажиточного египтомана», — решил Роберт, сторонясь особенно сурового лучника. Хозяин, квадратный человек в очках, с восковым, морщинистым лицом, ждал гостей у конторки. — Доктор Бернс? Наслышан, наслышан, давно хотел познакомиться, — сказал он, тряся Роберту руку. — Ну, как обстоят дела с господами-лунатиками? Роберт улыбнулся в ответ. Он успел привыкнуть к этому оттенку приветствий. Звенящее добродушие: ты вырос на целую голову, как отметки, какой любимый предмет. — Вполне неплохо, — сказал он мягко. — Прям уж неплохо? Может, найдутся какие-нибудь истории, а? «Сэр, за добрую половину моих историй меня ждет тюремный срок и лишение лицензии», — подумал Роберт. Профессор Росс не дождался ответа, повел рукой в сторону столовой. — Прошу вас. В столовой было значительно светлее, да и мебель была вполне современная. Разве что под газовыми лампами были прибиты барельефы из настоящего гранита. На них гологрудые египтянки кормили аистов. «Видимо, все сцены пиров уже растащили по музеям», — подумал Роберт и уселся рядом с Квином. Слева от них ясноглазый юноша показывал другу подставку для солонок в виде писца. Усатый джентльмен накладывал мясо грустному большелобому человечку. Князя среди них не было. «Видимо, опаздывать здесь в порядке вещей», — подумал Роберт и принялся за утку с рисом. Каштановый мальчик устроился напротив, положил себе каши с изюмом и недозрелыми бананами. Сморщился, прожевав. — Это, что, тоже под Египет? — Тогда бананов не было, — ответил его спутник едва слышно. — Серьезно? — Их завезли уже позже, во времена Рима. Но про это я мало что помню. «Говорит так, будто лично все застал», — подумал Роберт и сморщился сам: местные повара лишка налегали на рисовый уксус. Заметка на потом, выпить ложечку желудочного. Тяжела жизнь после двадцати пяти, ох тяжела. Десерт зато оказался приятный — крокодильчики из орехов и меда с волнами взбитых сливок по краям. Сливки, наверное, были чудовищной модернизацией, но никто не возражал. «Здесь хотя бы занятно, — подумал Роберт, разглядывая густо накрашенных дам. — Скорее всего, будет сеанс спиритизма. Может, потом хозяин предложит что-нибудь: у таких господ товар всегда замечательный, хотя и крепкий чудовищно. Что-то послабее старичков уже не берет. В крайнем случае начнет впихивать шкатулочки с мазью из толченых мумий или…» И тут он увидел этих двоих. Незнакомец с вокзала сделал пару глотков финикового пива, потускнел и вернулся к картошке в шалфейном соусе. Сосед же его управлялся со своим стаканом весьма лихо. Этого Роберт не знал. В тот раз с незнакомцем вроде бы был кто-то другой? Да, точно были другие, один толстый, один рыжий, этого джентльмена не было. «Джентльмен» был выбрит коротко, по-каторжному, одет дорого, не считая исцарапанных очков на уродливой бечевке. Глаза у него были подкрашены, как у местных женщин, только не голубым — кирпично-красным. В правом ухе блестела серьга в виде какой-то птицы. В ее лапах покачивалась алая бусина. Птичий платок, чьи-то пальцы на багряной юбке, двойные зрачки. «Ну вот и не обижайся, мил-чело…» Роберт сжал зубы. Человек с серьгой посмотрел на него, сощурил и без того узенькие от очков глаза. Усмехнулся криво. Улыбка у него была на редкость неприятная. «Улыбка-трещина, как дно пересохшей реки», — подумал Роберт, не понимая, откуда к нему пришло такое дурацкое сравнение. Кончился ужин. Гости расползлись кто куда. Дамы отправились в зал, где профессорская жена держала древние арфы и приспособления для тканья. Джентльмены стягивались к темному проему, похожему на звериную пасть. — Вечер историй, — сказал Квин. — Хочешь? Там можно выиграть всякую мелочевку. В прошлый раз мне достался брелок в виде ноги. Кому нужен брелок в виде ноги? Попробуем, а? Может, сегодня выиграем остаток тела. «Конкурсы, рассказы, безделушки… Да. Туда этот князь точно придет. Не удержится», — подумал Роберт. — А почему бы и нет? — ответил он бодро.

***

Комната располагалась внутри одной из башен. Ни фресок, ни барельефов здесь не было. От потолка до пола стены скрывали складки узорной парчи, уложенные так, что, если бы не курильницы в каждом из шести углов, гость ни за что бы не смог разобрать ни формы комнаты, ни её размеров. «Не приведи Господь оказаться здесь ночью. Особенно нетрезвым», — подумал Роберт, морщась от узоров, подозрительно похожих на совиные глаза. В середине комнаты стоял стол на львиных лапах, вокруг него — стулья, двенадцать изукрашенных, со знаками зодиака на спинках, и еще полдюжины простых, видимо, для зрителей. Над хозяйским креслом высились часы, вырезанные под старинный собор. Гости расселись, утихли понемногу. Слуги завозились у курильниц. Из золоченых прорезей поползли струи дыма, по гардинам заплясал цветной свет. Профессор Росс устроился в кресле, принял у слуги лакированную деревянную шкатулку и щелкнул крышкой. — Этот камень повидал многое. Наверное, он выглядит как простая безделушка… Профессор достал из шкатулки подвеску с огромным рубином. Золотая цепь с шорохом рассыпалась по его сухим пальцам. — …но все же это вещица с историей. Профессор повел запястьем и в глубине рубина вспыхнули семь алых точек. Кто-то ахнул. — Можете потрогать. Рубин пошел по рукам, и голос профессора, высокий, с немного птичьим рокотком, поплыл над гостями, рисуя классическую бульварную сказку про воскрешенную мумию и полный зал погибших археологов. Роберт к таким был равнодушен. Квин, впрочем, тоже. — Твой тебе ничего похожего не дарил? В его духе вещица, — спросил знакомый печальный голос, почему-то по-немецки. Роберт поднял глаза. Вокзальный незнакомец сидел, потягивая шампанское, которое разносили местные слуги. Сорочий человек повертел рубин в руках, и тот заблестел новым, горячечным блеском, его грани будто помутнели слегка. — Мой мерзавец больше гранаты любит. Или бирюзу. Всякую такую полудрагоценную чушь. Что мне делать с его кораллами, солить? — хмыкнул человек и передал камень каштановому мальчику. Минуты через три рубин вернулся к профессору, потеплевший от прикосновений и вздохов. — …мумия исчезла вместе с господином Малкольмом. Профессор Росс подождал немного, ожидая вопросов (преподавал, точно преподавал раньше) и сказал: — Итак. Кто следующий? — Тут надо, чтобы в истории было что-то похожее. Деталь или конец, — шепнул Квин. Звякнул чей-то бокал. Романтического вида человек поправил лацканы своего пиджака. — Эту историю рассказал мне один путешественник. Как-то раз в гостинице ему достался весьма занятный сосед, бывший семинарист… Из того, что Роберт понял (английский язык у господина романтика был цветистый и явно не родной), семинариста угораздило влюбиться в какую-то богатую прихожанку. — Он увидел ее впервые во время утренней молитвы. Она вошла туда, убранная, как королева, со слегка припухшими веками, с особой усталостью черт, которая бывает только после самой приятной ночи. Ее рыжие волосы сияли в свечном свете. И тогда бедный семинарист понял, что ни одного бога нельзя любить сильнее, чем эту женщину… — говорил рассказчик, улыбаясь, и в его глазах светился чудовищный, знакомый покой. Затем эта женщина, знаменитая куртизанка, погибла после семидневной оргии. Как оно должно было работать с анатомической точки зрения, Роберт не очень представлял, но допускал художественное преувеличение. В любом случае красавица вернулась к несчастному семинаристу в облике вампира, и он зажил половинчатой жизнью: днем как святой человек, ночью как возлюбленный мертвой княгини. Романтик долго описывал ее подарки — лошадей, собак, одежду: — Вы себе не представляете, как человека может изменить одна-единственная жилетка. Закончилась история ожидаемо. Какой-то аббат узнал об их сожительстве, собрал все, что нужно — святую воду, распятие, кол, — и сам повел семинариста в склеп вампирши. — Что было дальше, не знает никто, — закончил романтик тихо. — На следующий день аббата нашли на ступеньках того склепа, мертвым, с пробитой головой. Рядом валялись его пожитки. Семинарист и тело той женщины пропали без следа. — А ведь скорее всего на самом деле герой этой легенды — обыкновенный маньяк-некрофил, — шепнул Роберт Квину. Тот фыркнул: — Циник ты. Хорошую историю испохабил. Роберт хотел было добавить что-то еще, но тут же замолк: незнакомец с вокзала прочистил горло. — Вот вы, молодой человек, заговорили про вампиров, и мне вспомнилось кое-что. Знавал я в Мадриде одного ученого, специалиста по редким болезням крови… «Мадрид, — отметил Роберт. — Мадрид, испанец, значит». — …очень и очень богатого, доброго человека. У него в имении жил один пациент, тяжело больной, которому некуда было больше идти. Роберт поежился. Воображение охотно нарисовало хмурый взгляд, седой вихор на подушке. «А что такого? Спал бы на твоей тахте, кутался бы в тот родительский плед со львами. Бурчал бы на тебя после работы», — заехидничал было знакомый голос, но Роберт не дал ему продолжить. — Этот больной питался исключительно куриной кровью, — продолжал незнакомец. — Люди говорили, что он был просто-напросто безумен, но факт оставался фактом, он жил и вполне сносно себя чувствовал. И вот однажды этот пациент рассказал мне удивительную историю… Эта была сумбурная. Про недавно отучившегося адвоката, которого выписал себе дворянин-вампир. — Два месяца он жил у вампира в замке. Два месяца вампир пил его кровь. Этого человека нашли едва живым, и многое было потом, многое, что бессмысленно пересказывать, но вампир бросил его. Оставил в первой подвернувшейся больнице, а сам пошел по местным девицам. Из-за этого его и забили — колом в грудь. А тот несчастный достался моему профессору. «Достался. Звучит так, будто этот профессор угнал его в полон, как восточную невольницу», — поморщился Роберт. — Ну а потом? Что было потом? — спросил романтик. Незнакомец пожал плечами. — Профессор этот скончался от сердечного приступа. А что стало с его пациентом я не знаю. Не всем, знаете ли, дарят лошадей и жилетки. Он вздохнул, глубоко и горько. Умолк. Вопросов и предложений не было. Люди отворачивались, обменивались шепотками. Над столом повисло что-то тяжелое и неприятное. Квин уже набрал было побольше воздуха, но тут сосед незнакомца тряхнул головой, звякнула сережка… «Сорока. Сорока, вот что это за птица», — догадался Роберт наконец. — Есть у меня история о том, чем можно маяться после университета, — человек улыбнулся, блестя крупными передними зубами. — Был в моем родном городе бывший студент-медик… Это оказался обычный бытовой криминал про какого-то содомита с сатанинскими наклонностями, который потрошил своих клиентов по паркам. Потом пускал внутренности на жаркое и суп. Соседей кормил. Мерзость, но на некоторых работало — каштановый мальчик постепенно приближался по цвету к недозрелым бананам. В этой истории не было ничего интересного кроме голоса рассказчика. Было в нем что-то такое, звенящее медное бахвальство. «Все равно что смотреть на акробатический этюд. Видишь мышцы, сухожилия, думаешь, что красиво, но чувственность ничего не щекочет», — подумал Роберт, моргая от дыма. В местных курильницах явно было что-то не то. — Но зачем же их есть? — спросил ясноглазый юноша. Рассказчик смерил его особым взглядом. Роберт к таким в университете привык. Так нищие студенты смотрят на товарищей из семей поприличней. — Ну, вы цены на рынках видели? Чего добру-то пропадать. Мясо есть мясо. Он потом говорил, на вкус что-то вроде телятины, железом отдает. Если с тимьяном потушить, неплохо получается. Язык мелькнул между губ. Роберту совершенно не хотелось думать про язык этого человека, про все то влажное и мягкое, что, наверное, было в его теле. Где-то за углами и зубами. — А потом один из его клиентов оказался больно живучим. Знаете, бывает такое, что человек с вырезанной почкой указывает на чью-то комнату. Прямо уникум. Вот уж кого сдавать в анатомический музей. Ну и… Рассказчик развел руками. Свет выхватил его белые пальцы, браслеты-безделушки. На его запястьях ряды серебряных святых покачивались, как крошечные висельники. — Полицейские нашли в его кладовке какую-то мелочь. Ногу вроде бы и несколько ребер. Избили так, что на допрос пришлось тащить. Роберт легко мог представить полоску чьей-то улыбки за кровоподтеками, удары, отборную немецкую брань. — На суде его признали невменяемым стараниями одного… доброго герра-доктора. Отправили в заведение для особо опасных сумасшедших. Там и сидит. Недавно, вот, слышал, сбежал вроде бы. — Его же поймали? — спросил позеленевший мальчик с робкой надеждой. Сосед улыбнулся. В его глазах что-то вспыхнуло, такой насмешливый, распутный огонечек. — Тайна сия великая есть. Я съехал до этого. Все затихли. На столе подрагивали призраки пустых тарелок и обглоданных костей. Хозяин смущенно потер пальцем коробочку со своим рубином. — Благодарю вас за историю с настолько… гм… сочными подробностями. — Уж извините, — протянул рассказчик и принял у слуги бокал. — Наши газетчики столько месяцев эту историю обсасывали, такое устроили. Прямо фестиваль красноречия. «А ты и рад», — подумал Роберт. Он бы ничуть не удивился, если бы выяснилось, что дома у этого типа валяется альбом, полный газетных вырезок об особо кровавых преступлениях. Если у него вообще есть дом. — У нас не Лондон все-таки. Города маленькие, ничего не происходит. Ну, бургомистр от подагры помрет, или турист в речке потонет с перепоя. Что про это напишешь? А тут событие. Рассказчик осушил бокал залпом и вернул его на поднос, после чего откинулся на стуле, поправляя сережку, всем своим видом показывая, что история закончена и добавить ему нечего. Ни одной отрезанной головы или выколотого глаза. — Вот поэтому я не приглашаю на наши вечера милых дам, — сказал профессор излишне бодро. — Нюхательных солей не напасешься. Ему ответил всплеск вежливых смешков. — Итак? Сердце билось в запястьях. Вспотели ладони. Ничего, ничего. Что он, в самом деле, страшных историй в гимназии не рассказывал? — Знаете… — получилось сипло. Роберт прокашлялся. Звук вышел громкий, как револьверный выстрел. Роберт облизал губы и попробовал снова: — Знаете, раз уж зашла речь о маньяках… Он казался себе одним из тех попугаев, которые умеют подражать человеческому голосу. Он совершенно отвык говорить на людях. Он в университете-то этого не любил. «Красноречие, друг-Роберт, красноречие медику тоже необходимо! Как еще убалтывать пациентов и выбивать патенты?» — говорил его профессор, у которого с велеречивостью был полный порядок. Кое-что в плане подачи Роберт стянул у Квина, но тот, вроде бы, не заметил. Ему, наверное, оно даже было лестно. Вдохновенно вещать, как тот романтик, Роберт, конечно же, не мог, но формулу местных рассказов наметил для себя довольно четко. Тут вся соль в противопоставлении. В том, чтобы нагнетать ужас потихоньку. Начал он вполне обычно. Что, мол, был такой профессор истории, степенный джентльмен, ходил по клубам, жил один, многовато читал про оккультизм. И вот однажды сестра пришла к нему и застала его с котенком на руках и бабочковыми фермами по подоконникам. — Неужели он правда собирался съесть котенка? — спросил лобастый человечек. — Нет-нет, он сказал, что котенка не смог бы, — успокоил его Роберт. — Пушистый, мол. Пищит. Дальше его никто не перебивал. Роберт изложил Рэеву теорию жизней, так просто, как мог, описал коллекцию из банок и марли. «Если подумать, это ведь тоже форма бессмертия, — подумал Роберт. — Когда много лет спустя кто-то задумывается после чая, говорит, мол, знаете, господа, один мой знакомый рассказывал мне жуткую историю…» «Подачка это. Балаган. Только такое бессмертие ты и можешь предложить, дурачок человеческий». Роберт встрепенулся. Сорочий человек прищелкнул языком: — Понятно, да. Ибо кровь есть жизнь, — сказал он. Вокзальный незнакомец заметно поморщился. — Да-да, именно так он и говорил, — кивнул Роберт. У этого типа была совершено омерзительная манера смотреть людям в глаза. — И на чем же он остановился, этот ваш профессор? На какой ступени? — спросил сорочий человек с искренним любопытством. — Недавно взялся за добычу побольше. Попытался зарезать своего врача. Украл на кухне нож и… — Роберт полоснул пальцем поверх горла. Ясноглазый юноша потянулся к едва заметной полоске на собственной шее. — Слава богу, не насмерть, так, поранил слегка. Но и это еще не все. Дело в том, что у этого больного вполне определенные наклонности в делах любовных. Тоже, знаете, содомские. И из-за того, что в больнице утолить их ему, ясное дело, было не с кем, его похоть дошла до новых пределов. Этот больной начал верить, что ему является прекрасный демон. Такой духовный наставник, который посылает ему птиц и жучков в пищу. Больной называет его «хозяином» или «повелителем». Кто-то рассмеялся. Вокзальный незнакомец посмотрел на них недовольно. — Я не вижу в этом ничего смешного. Когда монахини называют себя невестами Христовыми, над ними же никто не смеется, — сказал он, опустив глаза, с негромкой, рокочущей фанатичностью, самой страшной фанатичностью, которая только бывает в людях. «Потомок еретиков», — подумал Роберт. — Прошу прощения… — продолжил с улыбкой. — …но мне кажется, что монахини все-таки Сына Божьего не вожделеют. — Мало вы читали монашеских «откровений», — на последнем слове сорочий гость закатил глаза и схватился за сердце. — Любая невеста Христова за брачную ночь наизнанку вывернется. — Ну, скажем так, этот больной хранит свою чистоту со рвением средневековой монахини, — ответил Роберт покладисто. — Когда у них был плановый осмотр, он чуть не плакал, просил его не трогать. Говорил: «Дайте мне остаться чистым». Сердце забилось чуточку быстрей. Во рту пересохло. Роберт взял бокал, сделал пару глотков. Получилось ведь соврать, легко получилось, никто ничего не заметил. Сорочий человек глянул на него цепко, но промолчал. — И все бы ничего, если бы его страсть распространялась только на сильфов бестелесных, — продолжил Роберт. Слова после шампанского текли получше. — Дело в том, что не так давно его «хозяин и повелитель» нашел себе воплощение. В особняк рядом с их больницей заселился один весьма привлекательный джентльмен… Тени в углу покачнулись. Никто не обернулся: видимо, на этот вечер люди опаздывали частенько. Князь и Эйтаун выступили из темноты, беззвучно прошли к столу и устроились около виноградных господ. — Так вот, этот больной решил, что их новый сосед вполне подходит на роль божества. Что это он объект его страсти. Князь поднял глаза. Вид у него был несколько взъерошенный. Галстук был повязан наспех, на лацкане пиджака чернело угольное пятнышко. От обычной полуулыбки не осталось и следа. «Не иначе как из Эйтауновой студии сюда приехал. Конечно, как тут не нервничать, после пары часов позирования», — подумал Роберт со странным удовольствием. Вокзальный незнакомец склонился и шепнул что-то князю на ухо. — И вот больной сбежал как-то ночью к имению этого соседа. Веки князя дрогнули. — По счастью, джентльмена не оказалось дома. Больного поймали. Он отбивался так же рьяно, как молился. Его посадили в одиночную камеру до поры до времени. Соседу ничего говорить не стали, не захотели пугать. Вот и все, что я об этом слышал. Гости зашумели, была парочка вопросов. Что-то про различных животных и их ценность в пищевой пирамиде, про то, были ли у этого страшного сумасшедшего другие жертвы. Роберт ответил охотно и общо. Князь ни о чем не спрашивал. Сорочий человек коснулся его запястья, бросил что-то. Князь нахмурился и покачал головой, разминая влажные после перчаток пальцы. А потом ясноглазый юноша вспомнил еще одну историю про безумца, который никогда больше не покинет своей камеры — что-то про сомнамбулиста и его гипнотизера, поклонника средневекового мистицизма. Роберт уже не очень вслушивался. Он наконец-то разглядел Эйтауна. Тот сидел бледный, с всклокоченной бородой, с давным-давно не мытыми волосами. «Творческий застой, тут никакой фон-мазоховский грек не поможет, — подумал Роберт без особого сочувствия. — Главное, чтобы не дошло до нервного срыва». Эйтаун тупо поморгал на слугу с шампанским, поднял бокал. Стекло заплясало в его пальцах и выскользнуло совсем. Звуковой эффект пришелся как раз на момент, когда сомнамбулист из рассказа похитил какую-то барышню и тащил ее, прыгая с крыши на крышу, как обезьяна. Кто-то вскрикнул. Князь улыбнулся слуге, вроде бы извинился, Эйтаун тоже что-то пробормотал. Второй бокал он уже крепко держал на столе. История подошла к концу — белое тело сомнамбулиста под белой простыней, рыдающий гипнотизер, опустевший балаган. — Какой-то вечер врачей-неудачников, — шепнул Квин. Роберт еле удержался, чтобы не пнуть его под столом. И тут князь поднял руку. — Мне, знаете, вспомнилась фамильная легенда. Про то, как в одну деревню пришел… не балаганщик, конечно, но тоже торговец ярким и интересным — коробейник. Что-то на К, что-то корявое… — Была одна деревенька на краю света, у нас говорят: «там, где старушки, когда прядут, кладут кудель на облака». И вот в этой деревеньке жила одна женщина, и был у нее очень уютный трактир… Сверху будто рухнула расписная ширма, отрезая его от комнаты и гостей. Роберт увидел трактир, круглые оконца, краюшку луны над соломенной крышей, вечно сонных гусей. — И вот однажды, когда уже почти все разошлись, у нее за окном завыли волки. Страшное дело, тогда волк вполне мог зайти в избу на окраине, и ничего ты ему не сделаешь. Но вместо этого зашел к ней молодец, весь в красном, зашли его гости и говорят… «Голубушка». Он услышал храп заснувших друзей, запах солений. Рука сама потянулась к груди. — До утра они упырей угощали, колбасами, пирогами, вином… «Младенцами. Грудами жареных младенцев», — подумал он, дрожа, не смея молиться. Перед ним, за щелью в стене, гуляла нечисть, мелькали их платья, песни, клыки, клыки, клыки. Его мутило. Он уже не слышал ничего ни про летучих мышей, ни про живых мертвецов, ни про зачарованных черных кошек. Часы за спиной профессора Росса заухали и выплюнули вперед скелет в монашеском балахоне. Скелет сердито зашуровал косой по колокольчику, и тот звякнул девять раз. Профессор объявил, что подсчитает баллы, а пока все, кто хочет, могут пойти покурить или подкрепиться. В соседнем зале уже был накрыт стол с закусками. Роберт вывалился на улицу вместе с курильщиками, отошел подальше. Ноги его не держали. Он с трудом добрался до колючих кустов у торца сторожки. Там его и вырвало. «Совсем нервы сдают, Господи, совсем уже…» — думал он, вытирая рот, и вдруг замер. У экипажей знакомые голоса изъяснялись на немецком. — Не понравилось мне, как он о нем говорил. Нехорошо он о нем говорил, — сокрушался вокзальный незнакомец, затягиваясь. — Неприятный человек. Не знаю. Не могу объяснить. — Сладенький, — сказал сорочий человек, и Роберт позвоночником почувствовал его оскал, шипящее, мстительное «schönen». — Барашек блядоокий. — Пропадет ни за грош. Этого голоса он точно не слышал. Роберт осторожно подошел поближе, пригляделся. Да, на козлах сидел кто-то третий, видимо, кучер. Сорочий человек шагнул к кучеру на приступку, схватил за хвосты шарфа и притянул к себе, вроде как для поцелуя… Роберт не разглядел, что именно он сделал, но кучер отпрянул, рыча, как раненый зверь. — Тебя, пешую вошь, спросить забыли, — прошипел сорочий человек и спрыгнул обратно на землю. — Мартин… Голос был глухой, выцветший. «Ну да, что там Рэй говорил про сношения с кучерами», — подумал Роберт, стряхивая озноб, и вернулся на крыльцо, поближе к лепной арке. У ее бутафорских святых почему-то дышалось полегче. — Все в порядке, доктор? Вы так быстро ушли? Он обернулся. Князь стоял рядом с сигаретой во рту, но слово «курил» Роберту казалось неподходящим. От князя не было ощущения курильщика. Он затягивался будто бы понарошку, как актеры на сцене пьют вишневый сок вместо вина. — Извините. Голова разболелась. Князь протянул ему зажженную спичку. На коробке у него было намалевано что-то витиеватое. — Неудивительно, с этими курильницами, — сказал князь участливо. — Это ничего, это пройдет. И все действительно прошло через пару затяжек. — Меня ваш рассказ весьма увлек, — сказал князь, поглядывая на особо морщинистого святого с черными ложбинками вместо глаз. — Благодарю, меня ваш тоже. Как и всех остальных, по-моему. — Не очень понимаю, почему, — проговорил князь, вертя в руках коробок. — На родине мы рассказываем такие сказки детям. — Тут, мне кажется, дело в экзотике. Если помните, князь, все, что мы знаем о вашей родине, мы знаем с ваших слов. Это как с письмами Цицерона, знаете? Князь улыбнулся ласково и хитровато. «Вот она, та самая улыбка, которую Рэй так расписывал, — подумал Роберт. — Обычная улыбка красивого повесы, Господи, что извечного и ангельского там можно углядеть». — Не думаю, что кому-то из гостей понравилось бы в нашем имении. Нашему адвокату, например, было лишнего диковато. Он очень жаловался на пересадки и паприкаш. «Нас. Pluralis majestatis, даже если он не имел этого в виду, — отметил Роберт мысленно. — Интересно, что сталось с этим беднягой-адвокатом?» — И да, возвращаясь к вашему рассказу, — сказал князь, убирая коробок в карман. — Ваш коллега случайно не устраивает экскурсий? Я знаю господ, которым было бы весьма интересно посмотреть на что-то подобное. «Неуклюжесть, но очаровательная неуклюжесть, умеет же он вворачивать это так, чтобы не звучать бестактно», — подумал Роберт. — Зависит от господ, — сказал он негромко. — Но да, при желании я мог бы все организовать. Князь посмотрел на него с этой непонимающей, раздражающе снисходительной улыбкой: дескать, вот ты чушь сморозил, но это ничего, ничего, мы сегодня милостивы. Роберт затянулся. — Я, конечно, понимаю, что это не очень этично, так говорить про больного человека, но я же не давал никаких опознавательных знаков. Чести его семьи ничего не угрожает. Князь слегка нахмурился. — Доктор, я все еще не вполне вас понимаю? — Человек, про которого я рассказывал, — мой пациент. Князь медленно моргнул. Молчал долго, секунд десять. — Вот как. И насколько вы приукрасили эту историю? Роберт пожал плечами. — Только то, насколько он отбивался, когда мы его ловили. Он не отбивался на самом деле. Просто очень грустно на нас посмотрел и пошел сам. Он, в общем-то, человек робкий. Вы его, собственно, видели в тот прошлый раз. Он тогда петунии сажал? Такой, знаете, седой и носатый? На еврея похож? Князь прикрыл глаза. Его лицо вдруг исказилось, будто оплыло, как восковой манекен на жаре. «Ерунда. Шутки фонарного света», — подумал Роберт, холодея, пригляделся получше, и, конечно, ничего не было. — Господи. Он. Роберт никогда бы не подумал, что этот голос мог звучать так низко. — Да? Что вас так поражает? Князь поднес к губам сигарету, но затянуться забыл. Просто сказал странно: — Что это все он. — Согласен, по нему и не скажешь. Но это было, и с насекомыми и с уб… — Он правда от вас сбегал? Никогда еще на его памяти этот тип никого не перебивал. Роберт кивнул. — Да, правда. Я не хотел вас тревожить, все-таки вторжение на частную собственность. Он приходил к тому вашему дому, который по соседству с лечебницей. Не знаю, как он перебрался через ворота. — Как он сейчас? — спросил князь, едва дослушав. — Немножко успокоился, но все равно может разволноваться, если вас увидит. — Я хотел бы с ним поговорить. Просто успокоить. Сказать, чтобы не ходил туда больше. В этот дом я пока не могу заселиться, — князь скривился и махнул сигаретой. — Там какая-то чертовщина, то ли с водопроводом, то ли с потолками. Там нет ничего. «Конечно, будет чертовщина, если ставить особняк за несколько месяцев, да еще поверх часовни», — подумал Роберт. — Я не соврал, когда сказал, что этот больной пытался меня убить. Что пил мою кровь, — заметил он осторожно. Губы князя задрожали, будто он силился не рассмеяться. — И, князь, вы эту часть не слышали, вы пришли попозже, но Рэй вполне может совершить преступление на почве… Вы понимаете. — Нет, я не понимаю, доктор, — процедил князь и Роберт вновь увидел его длинноватые, белые клыки. «Что там Ломброзо писал про зубы и красоту выдающихся преступников?» — задумался Роберт и продолжил: — Когда он сидел на вашем крыльце, я видел, как он… пресмыкается. — Пресмыкается? — Он падал ниц у вашей двери. Почти об нее терся, — Роберт выдержал паузу. — Князь, этот человек не просто вас боготворит. Судя, по тому, что он говорил во время приступов, он вас желает. Последнее слово вышло почти хрипом, но повторять его Роберт не стал. Не мог. Теперь была очередь князя молчать. Он затянулся не спеша, выдохнул полной грудью. В воздухе заклубился цветочный дым. Роберт едва не закашлялся. — Тогда я тем более должен с ним поговорить. В какой день это будет наименее обременительно? — сказал князь наконец, и достал записную книжку. — В понедельник. В понедельник, желательно вечером, часов после пяти. Жирный черный карандаш мазнул по странице. — Благодарю вас. Я обязательно приду. С этим князь откланялся. Роберт принюхался еще разок к остаточному дыму и перебрался на другой конец крыльца, туда, где скучающий романтик толкал носком кусок щебенки. «Говорить ли Рэю? Оставить сюрпризом, для чистоты опыта? — размышлял Роберт. — Нет, надо предупредить, у него возраст не тот для сюрпризов». — Любимый? Они с романтиком повернули головы почти одновременно. В дверях стояла красавица. Рыжая, со слегка припухшими веками, с особой усталостью черт, которая бывает только после самой приятной ночи. Ее широкие белые плечи сияли в фонарном свете. Роберт раздавил окурок и поплелся наверх, к закускам и Квину. Корзиночки с паштетом тут оказались вполне съедобные. А через четверть часа профессор снова возник у конторки и принялся раздавать призы за вечер историй: одинаковые на вид брусочки в коричневой бумаге. Его супруга стояла чуть поодаль, в полумраке, но каждый гость видел ее прекрасно — смуглую, с золотыми глазами, подведенными на манер древних королев. «Наверняка привез ее из своих путешествий вместе с каким-нибудь саркофагом», — подумал Роберт, оглядываясь. Каштановый мальчик достал из своей коробки перстень из лазурита, по очереди примерил на каждый палец. Его спутник смотрел на него с абсолютной нежностью. У камина романтик принял из рук жены канапе, как святыню. В груди у Роберта защемило. «Живут же люди, — подумал он тоскливо. — Создают друг из друга сказку, ходят по таким вот вечерам. Потом придут домой, будут разглядывать свои безделушки, пересказывать удачные истории… И никого-то из них я не увижу больше». — Ты открывать-то будешь? — спросил Квин громковато. Он от алкоголя всегда становился громковат. Роберт покорно развернул бумагу. В его руках лежала расписная деревянная коробочка. — Она открывается очень легко, вот рычажок, попробуйте! — сказал неведомо откуда взявшийся профессор. Коробочка действительно открывалась легко. Внутри деревянного саркофага лежал деревянный облупившийся мертвец. — Memento mori, — объяснил профессор. — На каждом пиру хозяин проносил такой саркофаг перед гостями, говоря: «Посмотри на него, а теперь ешь, пей и веселись, потому что однажды станешь таким!» — Должно быть, здорово помогало аппетиту, — пробормотал Роберт, ища глазами князя. Тот сидел под лампой один, вертя в руках свой приз — блестящего резного жучка. «Представляю лицо Рэя, когда повелитель вместо окна зайдет через дверь», — подумал Роберт и убрал саркофаг в карман.