Негатив пророка

Выкроить время оказалось сложнее, чем он думал, но о Кэтти новостей не было никаких, только Артурово: «Состояние стабильное тчк» в жутко дорогой телеграмме. Профессор навещал кого-то из старых знакомых. Квин… Черт знает, чем он там занимался, может, всучивал свои патенты кому-то из местных дельцов, может, гулял по выставкам. Бумажная работа была закончена еще вчера, Боулсу Роберт уже принес бутылочку. Тот добродушно поворчал, но согласился прикрыть его до обеда. С улицы почти невозможно было разглядеть этот особняк — так, что-то резное пробивалось из-за импортных зарослей. Папоротники на лондонском ветру держались вполне бодро, разве что пожухли слегка по краям. Роберт остановился у незапертой калитки и принялся ждать. В клетке под мышкой птичка дремала, засунув голову под крыло. В конфетной коробке было тихо. «Интересно, когда он успел насобирать столько степеней?» — подумал Роберт, вчитываясь в бронзовую табличку и притаптывая от холода. Тело требовало никотина. Наконец он не выдержал и шагнул на дорожку из колотого цветного камня. В саду доктора Гоголя было теплее, чем на улице. Пахло влажной листвой и перезрелыми бананами. Около кованого столика огромная рыже-белая кошка посмотрела на Роберта сонно. Ее полосатая товарка даже не проснулась. Роберт остановился, снял перчатку чтобы погладить. Рыже-белая кошка кругло мяукнула и дала ему лапой с праведным возмущением старой девы. «Вот нахал! — говорили ее глаза. — Нечего тискать меня за бочка, бочка тут не про вашу честь лежат!» — А, Роберт, проходи, проходи! Он успел разглядеть только край халата с цветочным узором. Дверь особняка была открыта, внутри горел золотистый уютный свет. «Приятно все-таки входить в дом с человеческими обоями и мебелью без скарабеев», — подумал Роберт, отмечая блюдца на стенах и потрясающее собрание кошек. С их последней встречи доктор Гоголь сменил очки на пенсне на золотой цепочке и раздобрел фунтов на десять, окончательно приняв форму солидного лондонского врача. «Или персидского евнуха», — подумал Роберт. Одна из хозяйских любимиц потерлась о его ноги, поняла, что ей ничего не дадут, и, фыркнув, потрусила к лежанке. — Ты один здесь живешь? Гоголь поднял с комода дымчато-серого кота и бережно переставил на ковер. — Как видишь, не совсем. А если серьезно, сдаю второй этаж одному химику, — Гоголь мотнул головой в сторону потолка и зашагал по коридору. — Жуткий бирюк. Служанку к себе пускает через раз. У него там какой-то важный эксперимент. Философский камень открывает, не иначе. Ну, если что, будут тут две именные таблички вместо одной. «Больше солнечных зайчиков кошкам на забаву», — подумал Роберт, когда за ним закрылась дверь кабинета. Кто-то поскребся в нее из коридора, пару раз мяукнул и затих. — Если хочешь, здесь курить можно, — сказал Гоголь, уселся в кресло и зажег свою сигару. — Ну-с, что там у тебя? — Да вот, — Роберт сложил на стол коробку с клеткой, еле нащупал в кармане пиджака портсигар. Закурил с наслаждением. Гоголь склонился над бумажными розетками, почти касаясь их носом, постучал ногтем по какому-то жучку. Жучок не шевельнулся. Гоголь нахмурился, разложил жучка под лупой и достал из кожаного футляра что-то очень похожее на скальпель. «Прямо как для настоящей аутопсии. Представляю, сколько было бы мороки прошивать хитиновые пластинки в форме ипсилона», — подумал Роберт, лениво разглядывая кабинет. На каминной полке композиция из засушенных лягушек разыгрывала дуэль. Гоголь вдруг издал какой-то странный звук, будто чихнул. — Это смешно, это правда смешно, Роберт, — сказал он и рассмеялся тихим, пушистеньким смехом. — Что? Гоголь моргнул. — Ты не шутишь? Ты правда не знаешь? — Нет. — Взгляни-ка. Роберт склонился к лупе. Из жучка вытекло что-то похожее на подтаявшую ириску. Внутри белели какие-то осколочки. — Нет, сделано очень искусно, я даже не знаю, из чего такое можно сделать, до кулинарного мастерства у меня руки так и не дошли, — смеялся Гоголь. — Ты хочешь сказать, что… — Это конфеты. Обычные фигурные конфеты, Роб. Роберт посмотрел на коробку, крепче сжал сигарету между пальцев. Он отчетливо помнил шорох лапок по картону, едва различимое жужжание… — А птица? — сказал Роберт чуточку строже, чем следовало. — Птица ведь настоящая? Или это какой-нибудь съедобный автомат? — Нет, птица, разумеется, настоящая, — Гоголь прищурился на клетку. — Но я не специалист по пернатым. Тебе ее кто-то подарил? — Да нет, она сама прилетела. В руки далась, — соврал Роберт. — Наверное, улетела от какого-нибудь коллекционера. Птицы, если им не подрезать крылья, могут летать на чудовищные расстояния. У нас тут недавно было нашествие голубей, потому что из голубятни за несколько кварталов отсюда сбежало полдюжины. «Сбежало. Лапками по газонам», — подумал Роберт тупо. Птичка наконец-то проснулась, завертела головой, явно не понимая, что она забыла в этом кабинете, пропахшем кофе и сургучом. — Голуби, оказывается, страшно быстро плодятся. Ну, мои хорошие с ними неплохо справились, — Гоголь достал из коробки стрекозу, повертел в руках. — Нет, а ужас как здорово сделано! Кто это тебе подарил? — Я, честно говоря, не помню уже. — Ну, если вспомнишь, напиши мне. У нас на банкетах энтомологического общества любят такие шутки. Заказали бы что-нибудь в виде саранчи. Или африканских тараканов… — Гоголь зажмурился и отправил стрекозу в рот. Роберт поморщился от хруста. — А на вкус-то тоже ничего! Будешь? «Бесполезно говорить с санитарами, бесполезно спрашивать, кто передал, ни черта они не скажут, будут цепляться за место…» — подумал Роберт, потянулся к коробке и достал что-то наугад. Конфета оказалась тошнотворно восхитительной.

***

В парке вокруг больницы постепенно краснели листья. Кое-где в траве уже желтели ивовые монетки. Роберт остановился у торца, высчитывая нужное окно. Над третьим слева что-то тускло блестело. Он пригляделся. Крест был дешевейший, но прибит был крепко, достаточно высоко, чтобы его нельзя было сковырнуть через решетку. «Надо будет потом отблагодарить Боулса», — подумал Роберт и развернулся к крыльцу. Перед тем как зайти к Рэю, надо было разобраться еще кое с чем. Он заперся в своем кабинете, разложил все нужные записи. Уселся. С университетских времен в его блокнотах не было такого кавардака. Только теперь вместо набросков человеческого мозга на полях ютился герб с черной кошкой. Что собралось вокруг него, Роберт разбирал с трудом. «Физиогномика Форма черепа: неглуп. Губы: сластолюбец. Веки: жесток. Нос: себялюбив». Рядом с этим была приписка карандашом, абзац из «Венеры в мехах», которую Роберт с грехом пополам отвоевал у книжного шкафа: «…красивый, высокомерный деспот, привыкший играть человеческой жизнью, человеческой душой… странный мужчина, похожий на женщину». В конце этого предложения стоял домик с забором из вопросительных знаков. Роберт достал из нагрудного кармана ручку, приписал к нему кое-что. Он справшивал про особняк у санитаров и медсестер. Старушка-уборщица жила на одной улице с кем-то из строителей, слышала, как он обсуждал заказ за завтраком. Говорил, что в контору приносили чертежи, очень искусные, неместные совсем, приносили образцы материалов. Что вроде бы кто-то туда приходил и расплачивался. «Он был здесь. Скорее всего, он был здесь год назад, может быть, инкогнито. Невозможно так быстро все устроить по переписке», — думал Роберт, листая дальше. «Экзотический зверь, окровавленные кости и клочки белой шерсти. Клуб, члены которого собираются по субботам. NB: Синархия». На «синархии» Роберт поморщился: перспектива выискивать где-то иноязычные оккультные тома его не очень привлекала. Оставалось только надеяться, что французский, который знал Квин, более-менее включал в себя масонскую терминологию и жаргон черных магов. Над последним вкладышем он остановился. Поправил очки. Это был мятый лист, в левом верхнем углу которого карандашом были нацарапаны следующие слова: «1. Нож. Буря. Огонь. Саван. Брошка-жук. Задушат золотом Его бедные кости. 2. Нижние ряды цирка. Пантеры. Статуи. Живые розы. Нарцисс на потолке. Два краденых один дареный. Птенчик в желтке. 3. Инквизиция. Странник. Розы. ……… Суд. Груша. Дыба». Роберт сам не заметил, как прочитал последнюю строчку вслух. «Розы, чернокнижники, звери, эти еще виноградные господа, — думал он, потирая лоб. — Но это все потом, потом, сейчас нужно зайти, нужно предупредить…» Роберт задумчиво посмотрел на бутылку с портвейном. «Трезвым», — решил Роберт и встал из-за стола.

***

Ключ повернулся в скважине с приятным щелчком. — Доброе утро, Рэй. Как вы себя чувствуете сегодня? Рэй привстал с койки, шагнул навстречу. Роберт не помнил, чтобы он вообще когда-нибудь это делал. — Вполне неплохо, доктор. Как ваш порез? Роберт одернул рукав, краем глаза заметил, как взгляд Рэя скользнул в сторону окна. — Заживает потихоньку, — Роберт опустился на гостевой стул. — Итак, на чем мы… — Доктор, зачем крест? Роберт посмотрел на него поверх очков. — Для вашей безопасности, Рэй, — сказал он вкрадчиво. — Если помните, вы дали понять, что вам является нечистый дух. Вы сами попросили Библию и крест. Рэй нахмурился. — Я их вам потом вернул. Я сказал, что мне больше не надо, и этот, за окном мне тоже не нужен. — А как ваш гость на него отреагировал, если не секрет? Рэй совсем помрачнел. Роберт достал было блокнот, зашуршал в поисках того самого листка, как вдруг Рэй фыркнул. — Доктор, это же смешно, — он даже заставил себя улыбнуться. — Вы в Бога не настолько веруете. Вы же скептик. Ученый человек. Чужой, веселый тон. Роберт невольно ждал, что сейчас его назовут «милым другом», начнут разглагольствовать о морали, о лондонских порядках… — Вы не ответили на мой вопрос, Рэй. Рэй подошел совсем близко к его стулу. Роберт запустил руку в карман, нащупывая что угодно — скальпель ли, свисток ли для санитаров. Свисток оказался ближе. — Не надо. Не зовите их, доктор, — выдавил Рэй полушепотом, со странной опустошенной мукой. — Прошу вас. Снимите крест. Я все что угодно сделаю. Роберт отвернулся, чтобы не видеть его скорбно сдвинутые брови и треснувшую корочку на нижней губе. «Эту театральность он ведь тоже, скорее всего, у князя подцепил. Вполне себе классический дуализм. Трагик и комик», — подумал он и покачал головой. — Это не только для вашей безопасности. Вас ведь больше не тянуло сбежать к нашему соседу? Рэй вздрогнул. Так и застыл над ним, кусая губы, выкручивая себе запястья. «Господи, он что, правда руки заламывает?» — подумал было Роберт, и тут Рэй опустился рядом с ним на колени, положил ладонь ему на бедро. Роберт даже сквозь ткань почувствовал ее жар. — Доктор, я вас умоляю, я никогда больше к нему не пойду. Хотите, я расскажу вам еще что-нибудь для этой вашей монографии? Или для статей? Что-нибудь про содомию, хотите? — Статьи мне пока некогда писать, Рэй, — ответил Роберт. Он достал из блокнота мятый листок, расправил, как мог. — Но кое-что я бы хотел узнать. Что это за список? Его нашли у вас, в корзине для бумаг. Рэй долго шарил глазами по строчкам. Побледнел. — Вы в моем мусоре рылись, — прошипел он, давя на последнее слово. — Не я, это одна из медсестер нашла, когда убиралась. Так что это, Рэй? Стихи? Наметки для статей? — Снилось всякое на первых дозах, — пробурчал Рэй, не глядя в глаза. — Я уже и сам не помню, про что там. «Врет. Ты же знаешь, как он звучит, когда пытается врать, — зашептал знакомый голосок, полузадушенный недосыпом и беготней. — Спроси еще. Спроси про виноградных господ, про черных кошек и жучиные конфеты, спроси про…» Роберт убрал листок в карман халата. Туда же отправился и блокнот. — Хорошо. Не помните, значит, не помните. Язык кололо. Руки казались чужими. — Но то, что вы говорили… О том, чтобы «остаться чистым»… Рэй поднял голову. — Вы могли бы немного нарушить свой целибат? Глаза у Рэя потускнели. Он ничего не сказал. Просто отошел к койке и принялся раздеваться. «Чувство, будто я и правда монахиню в уголке зажал», — подумал Роберт. Он не отрываясь смотрел на хрусткие следы на боках, на обвисшие ягодицы, на то, как серьезно Рэй сворачивал пижамные штаны. «Сколько вечеров он лежал тут, думал, как убьет тебя, как сбежит? — спросил знакомый голосок. — Сколько раз он ласкал себя, представляя этого князя?» Роберт поерзал, отгоняя эту мысль. Ему вспомнилась свежая осенняя ночь, застиранные полоски между деревьев, пьянящее чувство погони. Вот Рэй замер в одной рубашке, посмотрел на Роберта исподлобья. Между расстегнутых пуговиц на груди торчали седые волоски. — До конца, Рэй. И на спину, пожалуйста. Рэй вырвал эмалевую баночку из его рук и лег на кровать. Мелькнули мягкие ступни с морщинками и налипшим сором. Рубашковый комок отправился под подушку. А дальше, дальше все было как обычно. Привычное знание, что вот сейчас будет тепло, а потом тебя ведет, что-то смыкается внутри, и тело продолжает толкаться внутрь, но ты не замечаешь, ничего не замечаешь. Потому что под тобой подрагивает чужое горло — дряблая кожа, веснушки и венки, благородная бесформенность, как на портретах старых императриц. Потому что на тебя смотрят из-под слипшихся ресниц, не издают ни звука, когда у тебя наконец-то получается прохрипеть: — Вам нужно помыться. Идите, Рэй. Помыться ему и правда нужно. Между ног у него все блестящее и липкое, как рана. Ни намека на возбуждение. И хочется взяться, посмотреть, какой он, когда ему больно и сладко, почувствовать пальцами мурашки, которые бывают у мужчин только там. «Во всяком случае я знаю, что он точно не еврей», — подумал Роберт. Горло щекотал пьяный смешок. Он кое-как дополз до своего кабинета, где волей архитекторов был умывальник. Смыл все. В коридоре звенела тишина. Когда Роберт вернулся, Рэй уже сидел на койке, комкая одеяло. — Я обязательно уберу крест, — проговорил Роберт у порога, зажигая сигарету. — Чуточку попозже, хорошо? За дымовой ширмой он почти не видел чужих глаз, полудетской негодующей гримасы: «Ты же обещал». — И кстати, Рэй, к вам завтра обещал заглянуть один джентльмен. Рэй нахмурился не сразу. — Джентльмен? — переспросил он растерянно. — Хозяин той часовни очень хотел бы с вами увидеться. — Господи, доктор! На другом конце коридора обернулся санитар. Роберт махнул ему рукой, и санитар поплелся прочь по своим делам. — Что вы ему наговорили? — прошипел Рэй едва слышно. — Правду, Рэй. Про вашу манию. Про то, что вы сбегали к его дому и можете сделать это снова. Рэй закачал головой, запустил пальцы в волосы, издал что-то вроде недовольного гудения. — Рэй, я не понимаю. Рэй прошел к окну, вернулся обратно к койке, потом снова к окну. С каждым витком его шаги становились все быстрее. — Так нельзя. Нельзя так, — выговорил он наконец, не останавливаясь. — Скажите, что не получится. Скажите, что я болен, или что я умер, что угодно. Роберт дождался, когда Рэй окажется у стула, положил руки ему на плечи и заставил сесть. — Вы боитесь, что князь будет на вас сердиться? — спросил он негромко. — Он не сердился. Скорее расстроился. Рэй снова загудел, затер немытую шею, почти впиваясь в нее ногтями. — Не в этом дело. Ему нельзя меня видеть, я что-нибудь сделаю, доктор, я себе не прощу, если я причиню ему зло. Роберт только и мог, что погладить его по волосам. — Мы примем все возможные меры, чтобы обеспечить его безопасность. Можете не беспокоиться, Рэй. Нам тоже не нужны скандалы. Рэй тяжело вздохнул разок. Кивнул. Сигарета жгла пальцы. Роберт завертел головой в поисках знакомой коробочки. Рэй едва заметно усмехнулся, сам же, мол, все забрал, мучайся теперь. Роберт кое-как добрался до подоконника и раздавил окурок между прутьев решетки. Рядом с ними, в слишком большом пылевом прямоугольнике, лежал томик Блейка из больничной библиотеки. «С него бы сталось использовать этих страхолюдин вместо икон», — подумал Роберт, наспех листая томик, и вдруг одернулся. Ему на ладонь выпала пара огромных коричневых бабочек с пушистыми манишками вокруг голов. Крылья кто-то будто подгрыз по краям, но рисунок на них все еще проступал вполне четко. Их окрас в точности повторял раскрас трупика в деревянном саркофаге профессора Росса.