Негатив пророка

Он помнил эту аудиторию. Анатомический амфитеатр с окнами под самым потолком, только почему-то сейчас они были закрыты ставнями. Роберт все равно видел ниточки золотистого света. Раннее утро. Первая пара. Он стоял в центре, там, где стояли обычно ассистенты. Рядом с ним, на столе, под покрывалом было что-то квадратное. Клетка. Или ящик. Профессор расхаживал у передних рядов, заложив руки за спину. — С точки зрения науки, этот феномен, конечно, до конца не объяснен, но за последние лет эдак четыреста он породил кучу мифологических трактовок. Роберт улыбнулся про себя. Да, это вполне в его духе, так вот отсылать к мифологии. Степень по гуманитарным дисциплинам у профессора была, и даже не одна. Этот был тот самый человек, который дергал Роберта за ухо, понукал учить историю. Роберт тогда фыркал, что историю еще можно, но на кой черт медику сдалась вся эта греческая фольклористика про мальчиков с орлами? «Как видно, для того, чтобы общаться с себе подобными», — подумал Роберт и пригляделся к слушателям. Сегодня в театр набилось штуки три групп. Впрочем, не то чтобы «набилось», вторая по величине аудитория, в конце концов. На дальних рядах блестели очки и седины слушателей постарше, видимо, гостей из других университетов. — Итак, рассмотрим наш феномен поближе, — сказал профессор и сорвал покрывало. Роберт похолодел. Клетка трещала от крыс. Огромных, усатых, с безволосой желтоватой кожей. «Цвета слоновой кости», — подумал Роберт, вспоминая. Как-то раз на корейском базаре Квинси купил у барахольщика талисман. То ли застежку, то ли брошь, Роберт уже не помнил. Он помнил только, что это были крысы. Пять-шесть слипшихся фигурок с красными глазами-камешками. Кое-где камешки выпали, оставив после себя только граненые выемки и подтеки клея. По задумке, талисман должен был приносить удачу и богатство. Роберту он принес самую вескую причину не принимать ничего сколько-нибудь галлюциногенного. Тем вечером они курили какой-то местный опиумный сбор. Квинси отлучился по нужде, оставил Роберта валяться на диванчике и разглядывать расписные шторы. Он старался думать о фениксах и гуриях. Он правда старался. Мозг не слушался, все крутил перед ним тот чертов талисман. Роберт кончиками пальцев чувствовал лак и резную кость. А потом он услышал скрежет и писк. По полу зашуршали тени. Роберт открыл глаза. Оно сидело у него в ногах, гладкое, но не как слоновая кость, скорее как человеческая кожа. Оно и размером было с человека, приблизительно, оно все время шевелилось, становилось то больше, то меньше, сучило уродливо вывернутыми хвостами. «Будто оно перемололо кости, пытаясь вырваться из себя самого», — подумал Роберт тогда, стараясь не дышать. На макушках чернели короны, да даже не короны, скорее какие-то ржавые тиски, вроде приспособлений средневековых палачей. По щекам текли желтовато-коричневые дорожки. И, несмотря на десятки лап и тел, Роберт знал, чувствовал, что это все одно существо, чудовище, ошибка… — …крысиный король. В сказке он грозил девочке, что съест ее принца. Там вообще была интересная прогрессия, — профессор защелкал пальцами у виска, понукая свою память. — Сначала девочка отдала королю свои книжки, потом ленточки и платья, потом он добрался до кукол. Потом до сахарных фигурок… Роберт понятия не имел что такое сахарные фигурки. Когда он читал эту сказку в самом начале своего знакомства с немецким языком, ему представлялись какие-то рафинадины в форме кукольных голов. Может, кое-где подкрашенные свекольным колером. — …из них девочка первыми скормила собаку и овечек, которых та пасла. Затем пастуха. Затем шли знатные дамы и кавалеры. Затем младенчик. Его она, кстати, спрятала за всеми, так, чтобы король добрался до него последним. По сути, с каждым днем, ее дары становились все ближе к человеку. Сперва книги, что-то с рисунками людей. Потом одежда, что-то, что сохраняло их форму. Потом уже миниатюрные люди. И, наконец, Дитя. «Господи, ну конечно, это же все тот же христианский символизм», — подумал Роберт, чувствуя себя основательным дураком. Да. Лучше так. Лучше получать запоздалые озарения по детским сказкам, чем смотреть на эту клетку, слушать возню и писк, очень похожий на человеческий плач. Профессор остановился напротив клетки, вгляделся в глаза одной из своих пленниц. — Но вот в чем фокус, — проговорил он странным, глухим голосом. — Сколько бы дней она не шла от суррогата к чему-то настоящему, к самому настоящему, она каждую секунду знала, она обязательно должна кормить своего крысиного короля… Его рука потянулась к задвижке. Роберт сделал шаг вперед. Слово «профессор» заиндевело и умерло на языке. — …иначе он всё сожрет. Дверца распахнулась тотчас же. Крысы ринулись из клетки, толкаясь, заполнили столешницу, посыпались на пол, дальше, дальше. За спиной закричали. Раздался топот, грохот распахивающихся дверей. А профессор все стоял, согнувшись, с рукой на клетке, не замечая, как крысиная масса клубилась у его ботинок, как поднялась до колен. Роберт рванулся к нему, открыл, было, рот… Его отшвырнуло назад. Край передней парты врезался в поясницу. Крысиная волна схлынула, поднялась вновь, вровень с его лицом, и Роберт увидел пустые глазницы, скорбно сощуренные алые глазки, кривящиеся рты. Он протянул руку, стараясь оттолкнуть эту тварь, сшиб пару корон. Ладонь прилипла намертво. Он попытался закричать, но все, что у него получилось, это точно такой же надсадный скрип. По щекам потекло, в нос ударил запах клея… Его схватили за плечи. Потянули наверх. — Толкайтесь, — приказал чей-то бас. — Упритесь ногами. Он повиновался. Ладонь обожгло болью, но он все-таки смог притянуть руку обратно. «Профессор», — подумал он, пока его тащили через ряды. Среди крысиных волн уже не было ничего. Вот, взметнулась рука, тут же покрылась ссадинами, пропала среди пастей и хвостов. Его усадили на что-то гладкое. Роберт огляделся. Он сидел на самой вершине аудитории, почти у потолка. Совсем рядом было окно. Роберт даже сквозь ставни слышал запах летней улицы, видел солнечные блики. Его спаситель стоял поодаль, в полумраке. За его спиной толпились другие — человек семь, не больше, но их Роберт разглядеть не мог. Он был точно уверен, что видел складки чьей-то юбки. Спаситель уселся перед ним на корточки. Это был грузный старик, в поношенном, но очень приличном костюме. Роберт не помнил, когда он в последний раз видел усы, плавно переходящие в бакенбарды. Особенно таких размеров. — У нас мало времени, за окном уже стучат, — произнес старик строго. — Сегодня к вам придут. Ничего не принимайте. Не идите, куда вас зовут. Пожалуйста. Ради Кэтти. Его товарищи поежились от этого имени. — Ради Кэтти, послушайте меня. Вас хотят… Старик замолк. Его рот захлопнулся со щелчком. — Меня хотят…? Роберт потряс его за плечи, но старик не ответил. Далеко над головой и правда нарастал стук. «Сон. Конечно, это всего лишь сон», — понял Роберт, но все равно не выпустил старика из рук, прокричал ему в лицо: — Что от меня хотят? Купол аудитории лопнул, как яйцо, на плечи обрушился свет. Крысиный тайфун с воем и писком покатился прочь. Роберт поднял голову. Сквозь брешь в потолке на него уставился огромный карий глаз.

***

Стук не затихал. Роберт разлепил веки, перевернулся на спину. «Господи Боже, да кому понадобилось стучать в окно?» — подумал он, наконец-то различив родной шкаф, тахту, плед со львами. Почему он заснул здесь, не раздеваясь? Ужинал ли вчера? Как вообще добрался до дома? Он сел рывком. Рэй. Князь. Точно. Князь предлагал ему Бог весть что, нашипел, у него страшно заболела голова, а потом… Стук переместился к приоткрытому окну. — Иду я, Господи! — крикнул Роберт, жестом отогнал служанку и кое-как добрался до двери. Профессор стоял на крыльце с тяжелым на вид саквояжем. Потертую узорчатую ткань распирали какие-то углы. — Вы, дружочек, совсем не выглядите, — заметил профессор, хмурясь. — Пустяки. Заработался вчера… Роберт спохватился, достал из кармана часы. Каким-то чудом, завод в них все еще был. — …сегодня вот, проспал, — закончил он, ничего по этому поводу не чувствуя. Доски скрипнули под саквояжем. На плечо Роберту опустилась теплая ладонь. — Нам нужно позавтракать. Нам непременно нужно позавтракать, без завтрака никакой работы быть не может. Вы слишком сильно любите своих бедных сумасшедших, дорогой мой. Приведите себя в порядок и пойдемте. Роберт кивнул, стараясь не думать про тот глаз, который смотрел на него сквозь расколовшийся сон: веки, ресницы, кусочек седой брови. «Рэй», — понял он и послушно пошел собираться.

***

Для завтрака профессор выбрал местечко с украинским уклоном на соседней улице, до которой Роберту обычно не случалось доходить. — Удивительно, что оно все еще открыто. В последний раз я здесь столовался лет восемь назад, — сказал профессор, затыкая салфетку за воротник. — Они у вас так быстро схлопываются. Пуф! «Пуф. Живу здесь третий год, ни черта об окрестностях не знаю», — подумал Роберт, глядя на свою порцию творожных котлеток. Рядом с ними поверх сметанного круга алела лужица варенья из крупных давленых ягод. Ему вспомнился Тобольск, безумно холодные каникулы с Артом и Квином, когда его черт дернул податься вместе с ними в таежное сафари. Вспомнился убитый волк, кровавый снег у его головы. Собаки жались к саням, рычали, но ни одна так и не осмелилась подойти к трупу. «Именно что трупу, — подумал Роберт, прихлебывая кофе. — Слово «туша» тут не подходит. Слишком уж осознанные у того волка были глаза». — А что, извините за нескромный вопрос, у вас там в таком количестве? — спросил он, кивая в сторону профессорского саквояжа. Профессор махнул рукой, подмигнул хитро. — А, это так, литературка для легкого чтения. «Беллетристика для лучшего понимания души», — подумал Роберт и сжал зубы. — Я очень надеюсь, что она не пригодится, — проворковал профессор над своей чашкой. — Но для начала нам нужно еще немного понаблюдать за нашей очаровательной пациенткой. Вы же не станете возражать, если я осяду в вашем рабочем кабинете? В моей гостинице парадное крыльцо ремонтируют. Гвалт жуткий, рабочие так орут, что я сам себя не слышу. Причем на всех возможных наречиях. Я и не знал что в Лондоне такая ярко выраженная японская диаспора. Роберт улыбнулся. — Разумеется. Я вас не брошу в лондонском филиале Вавилонской башни. Дозавтракали они спокойно. И до лечебницы добрались без происшествий. В кабинете на кофейном столике ждал полный чайник свежего чаю и тарелка с подсохшими кексами. Профессор быстро обосновался у Роберта в кабинете, разложил карандаши, тетради, кудлатые от закладок книги. — Спасибо вам, правда, — сказал профессор, размачивая кекс в чае, как моряцкий сухарь. — Я очень давно ни с кем так не сидел. В моей родной университетской библиотеке народу скучновато, они обычно все домой берут. Торчишь там один, как сыч. Слушаешь, как под корешками клей отходит. «Привирает он. Не ремонтируют в гостинице ничего. Просто ему не захотелось сидеть там одному», — подумал Роберт, стараясь не смотреть на стопку документов на столе. Профессор жевал кекс, вчитывался в потрепанную книжку. За окном в кои-то веки проглянуло яркое, еще летнее солнце. Точь-в-точь как в той франкфуртской библиотеке, прошитой золотыми лучами. Тогда с улицы пахло выпечкой и весной — сладкие плетенки с лепестками фисташек, пасхальные каникулы. И в этих лучах, как в ризе, профессор вздохнул: «Нет, друг-Роберт, на сегодня хватит, давайте-ка мы с вами пойдем и выпьем кофейку. Я угощаю, и слушать ничего не буду». Они сидели в этом кафе, и тогда Роберт понял, что он безумно, неуклюже… «Тогда ведь он был непогрешимым», — подумал Роберт. Ему вдруг стало безумно стыдно за свою школьничью страсть, в которой всегда было больше страха и прыщей. И, одновременно, захотелось снова быть тем мальчиком, который, краснея, расспрашивал более опытных однокурсников об изысках греческой любви. «Оно же такое теплое было, безобидное. Куда оно делось? Не пропало ведь, окислилось только. Стало липкое», — подумал Роберт и принялся за работу. Минут через двадцать Боулс постучал об косяк. — Этот ваш, жукоед, прилично себя вел. Прям, на удивление. Не буянил, не ревел, ночью не бродил. Позавтракал хорошо. Вот что высшее общество с человеком делает. «Ну конечно ты уже в курсе, что общество именно высшее», — подумал Роберт, неохотно отрываясь от таблицы расходов. Что-то ему в тоне Боулса не нравилось. Как-то нервно он все это проговорил. Почти протараторил. — Так что, на прогулку выпускать его? — спросил Боулс. — Да. Да, думаю можно. — И да, еще… Тут новенького привезли. Вас не было, но тут прямо срочное дело, я не мог человека не принять. «Ясно, значит, опекун дал на лапу», — подумал Роберт устало. — Что за новенький? — Да художник один. Фредерик Эйтаун. Роберт едва удержал в пальцах ручку. — Он вскрыть себя попытался. — Перерезал вены? — спросил Роберт тупо. Боулс издал какой-то неясный звук: не то хмыкнул, не то хохотнул. — Да если бы. Он себе грудь раскроил. Когда его нашли, он в ране копошился. Всю дорогу до нас рыдал, орал, что кровью тут не обойдешься, что мозг нужен. Ну, мы все промыли, наложили швы. Успокоительное вкололи. — Его опрашивали? — Да не успели, он же в бреду был. Сейчас только успокоился малость. У окна вежливо кашлянули. Роберт обернулся. Профессор смотрел на него, отложив карандаш. — Мы могли бы опросить его сейчас, — сказал профессор и улыбнулся. — Если вам угодно, я побуду вашим секретарем. Роберт заставил себя не хмуриться. В складках его мозга молодой человек из Рэева клуба повел плечами, рассмеялся: «Могу побыть вашим возлюбленным, или вашим господином. Если хотите, хоть рабом буду». «Уж не знаю как там с высшим обществом, но что делает с человеком компания содомитов мне видно совершенно точно», — подумал Роберт и кивнул.

***

— Доброе утро, мистер Эйтаун. Как вы себя чувствуете? Эйтаун поднял голову. Его воспаленные глаза метнулись к кольцам, торчавшим из-под матраса, затем к тумбочке, затем к зарешеченному окну. Наконец, остановились на Роберте, безмолвно спрашивая: «А как по-вашему?» — Уже лучше, спасибо. Я правда не понимаю… Не понимаю что на меня нашло вчера, — проговорил Эйтаун, ерзая на койке. В местной пижаме и с всклокоченной бородой от любого другого пациента он отличался мало. «А борода-то разрослась, причем разрослась знатно. Это уже точно не художественная неряшливость», — подметил Роберт. — Вы могли бы рассказать об этом поподробнее? — попросил он и опустился на гостевой стул. — Если есть силы? Эйтаун склонил голову на грудь, задумался, прислушиваясь к своему телу. — Силы… Да, силы пожалуй что есть. Эйтаун наконец-то заметил профессора. Вскинул брови. — Это мой коллега. Он сегодня будет вести записи. Если вы, конечно, не возражаете? — Не возражаю, совершенно не возражаю, — закивал Эйтаун. — Вчера… Вчера я засиделся допоздна, работал над холстом. Ничего не клеилось. Ничего уже неделю не клеится. Вы же понимаете, как оно бывает. — Вы плохо спали? Эйтаун почти застонал. — Отвратительно. Но тогда, мне кажется, задремал. Знаете, бывает такой коротенький сон, после которого только хуже. Когда не понимаешь толком, проснулся ты или нет. Так вот, я ходил по студии, пытался прибраться. Выпил, совсем немного, бокал, не больше… «Бокал понятие растяжимое», — подумал Роберт, спросил осторожно: — Что именно вы пили? Эйтаун отмахнулся. — Красное вино, подарок одного моего знакомого. Так себе вино, на самом деле. Да, я ходил по квартире. Я не добавил к холсту ни одного мазка. Я почему-то очень боялся к нему подойти. А когда я наконец-то пересилил себя и подошел, я понял, что все никуда не годится. И тогда я… Он зажмурился. Коснулся того места, где из-под пижамы торчал край побуревшего бинта. — Мистер Эйтаун, могу я вас спросить… Эйтаун распахнул глаза. — Вы были один, когда это случилось? Эйтаун медленно, серьезно кивнул — Да. Да, я был один. Тот, кого я писал уже ушел тогда. «Тот, кого я писал. Будто эпитет туземного бога, — подумал Роберт. — Разумеется, он бы ушел, чтобы не наводить подозрений. Как там было в той статье? Некоторые гипнотические установки проявляются только по прошествии определенного времени. Эдакая часовая бомба внутри чьего-то разума». — Давно? За сколько примерно до этого приступа он ушел? — Не знаю. Я помню что задремал, он разбудил меня… — протянул Эйтаун знакомым, слабеющим тоном. — Я проводил его до двери. Потом, ходил по дому… Да, наверное, прошло что-то около часа. Эйтаун совсем нахмурился, потряс головой с еще одним стоном: — Мне правда очень сложно вспомнить. Все было как во сне. — Как в такой дымке? Они оба обернулись. Профессор перестал писать, смотрел на них, улыбаясь, из своего угла. — В ушах звенело? И голова кружилась? — продолжил профессор. — Да, — ответил Эйтаун неуверенно. Профессор встал со своего стула, шагнул вперед. — Не волнуйтесь, я тоже врач. Я бы хотел вам задать пару вопросов, хорошо? Да, чудно. Роберт сам не заметил, как у него в руках оказался карандаш и блокнот для записей. «Не обижайся, не обижайся, это честно, в конце концов, скорее всего он знает о гипнозе побольше твоего», — зашептал знакомый голосок. Роберт молча перевернул страницу и приготовился писать. Он терпеть не мог, когда этот голосок оказывался прав. — Вы говорили, у вас очень плохой сон, — сказал профессор, щупая Эйтауну пульс. — А когда выходит заснуть, вам что-то снится? Кошмары не мучают? — Кошмары… Да, да, кошмары, бывают иногда… — Скажите, у вас в последнее время часто бывают приступы необъяснимой слабости? Обмороки? — Обмороков не было, но слабость, да, слабость есть. Профессор мельком осмотрел его белки, оттянул веки, не останавливаясь, кивнул в сторону его воротника. — Вы очень сильно себя расчесали. Роберт оторвался от блокнота. На шее Эйтауна и правда было неровное красноватое пятно. Кое-где вроде бы выступили капли крови, но он все равно продолжал скрести кожу ногтями. — Извините, — сказал Эйтаун сконфуженно и сложил руки на коленях. — Роберт, взгляните-ка. Он послушался. Подошел поближе. На раздраженной коже чернели четыре воспаленные точки. «Черт возьми», — подумал Роберт, еле удержался, чтобы не сказать этого вслух. — Видите? Отметьте, пожалуйста. Благодарю, — сказал профессор деловито. «Отмечу, как такое не отметить», — подумал Роберт, вычерчивая на листе огромное NB. — Ничего страшного, — продолжил профессор, уже обращаясь к Эйтауну. — Сейчас какой-то новый сорт комаров. Их укусы страшно долго чешутся. Позвольте… Профессор достал из кармана пузырек с прозрачной жидкостью, капнул немного на платок и приложил к одной из ранок. Эйтаун заорал. «Это не спирт. Точно не обычный спирт, от него так не орут», — подумал Роберт. Профессор похлопал Эйтауна по плечу, сказал что-то смешное, ласковое, как маленькому. Остальные ранки он обработал быстро. Эйтаун все равно хныкал, жмурился почти до слез. — Вот так, все, уже все, молодчина… А теперь, вы могли бы открыть рот, если вам не сложно? Эйтаун всхлипнул, но послушался. Профессор достал из кармана маленькую лопаточку, вроде тех, которыми обычно пользуются дантисты, внимательно осмотрел его зубы. — Выдохните. Ноздри профессора раздулись, втянули в себя чужой выдох. — Очень хорошо. А теперь, напоследок, закатайте, пожалуйста, рукава. Профессор долго мял его руки, разглядывал бледные, едва заметные вены. «Анемия. Опять анемия», — подумал Роберт, отмечая это в блокноте. — И давно у вас не клеится с этим портретом? — спросил профессор, хмурясь. Эйтаун вскинулся. — Откуда вы знаете, что я пишу портрет? — Вы говорили «тот, кого я писал». Сложное лицо? Неуловимое? Эйтаун тяжело вздохнул, покачал головой: — Чудовищно. Мне никогда не попадались настолько сложные лица. — Да, это бывает, — пробормотал профессор куда-то внутрь себя, добавил громче. —Можете опускать рукава. У вас же нигде больше такого зуда нет? Скажем, в интимных местах? Эйтаун заметно смутился. — Нет. Только на горле. — Замечательно. Значит, это просто аллергия на укус. И да, еще кое-что… Чего именно не хватало вашей картине? Эйтаун глянул на Роберта. Он попытался было кивнуть, мол, да, об этом можно, обо всем можно, но Эйтаун ничего этого не увидел. Он опустил голову, съежился так, что даже полоски на пижаме будто бы стали гуще. — Жизни, — прохрипел Эйтаун едва слышно. — Биения жизни. Я тогда остро почувствовал, что это просто краска, уголь и холст. Что это совсем ничтожно. Что если я хочу создать что-то настоящее, я должен писать не краской. Cтоящие вещи пишутся только кровью и костным мозгом. — Я не совсем это хотел бы узнать, мистер Эйтаун. Профессор вдруг склонился ближе, заглянул Эйтауну в глаза. — Какой тинктуры там не хватало? Эйтаун побледнел, рванулся было вверх и тут же сел обратно. — Я не понимаю о чем вы… — его взгляд напоролся на профессорскую улыбку, метнулся к двери. — Я не знаю… Не знаю… Не знаю…. «Господи, он же почти плачет», — подумал Роберт, потянулся, на всякий случай, за свистком. Профессор отставил руку, молча приказывая ему не двигаться. — Они не сочетаются, — сказал Эйтаун, давя рыдания. — Они не смешиваются. Получается только бурый. Что-то не так. Я что-то делаю не так… Профессор присел перед ним на корточки, взял его руки в свои. Эйтаун не шевельнулся. — Если вы позволите, мы могли бы взглянуть на ваш холст? На ваши тинктуры? Сказать, чего именно не достает? Ведь всегда нужен свежий взгляд. Глаз замыливается. Эйтаун моргнул. — Да, да, разумеется… Но ключи… Их забрали вместе с пиджаком. Они там должны быть. В нагрудном кармане. — Ничего страшного, мы попросим, — вставил Роберт. Эйтаун его будто и не услышал. — Я сейчас продиктую вам… Адрес… Адрес он проговорил вполне внятно и руку профессору пожал охотно. — Я думаю… Нет, я уверен, что вы очень скоро пойдете на поправку, — заявил профессор с неожиданным жаром. — Могу вам в этом поклясться. В коридоре профессор долго вчитывался в адрес, записанный Робертовым косым почерком, явно сверяя его со своей мысленной картой Лондона. Город он знал неплохо. Уж точно получше некоторых. —Мы обязательно должны туда съездить, — сказал профессор наконец. — Это дело чрезвычайной важности. — Сегодня? — Сейчас! Бумаги подождут, и мои изыскания тоже. Сейчас, я сложу кое-что, и мы с вами отправимся, — с этим профессор твердо зашагал в кабинет. Роберт вздохнул ему вслед, подозвал санитара и приказал вколоть Эйтауну еще успокоительного.

***

Прогулка подходила к концу. Пациенты спешили обратно, подняв воротники — над парком звенел холодный ветер, крутилась спираль из черных птиц. «Да. Да, сейчас, наверное, можно его выцепить, просто спросить как он там», — подумал Роберт, закуривая. За дымом отгородиться от птичьих криков было полегче. Он обогнул фонтан (от защитного состава тот выглядел заметно новей), прошел по аллейке, нахмурился на потрескавшуюся от морозов нимфу… — …превратить во что-нибудь. В крысу например. Высокий литавровый голос. Роберт остановился, закрутил головой. У дальних ворот кто-то был. Он подошел поближе, так осторожно, как мог. За воротами курил человек с сорочьей сережкой. Перед ним, у самых прутьев, стоял Рэй. — Я крыс есть не могу, — пробормотал Рэй, качая головой. — Крысы щекотявые. — Чего? — Щекотки боятся. Незнакомец вынул самокрутку изо рта, рассмеялся, скаля белые ровные зубы. Смех у него был лающий и прерывистый. «Не собачий лай. Лисий», — подумал Роберт почему-то. — Посмотрите на него, он даже крыс есть стыдится! — прохрипел человек, наконец. Роберт прочистил горло и шагнул ближе. Рэй мгновенно отдернулся от прутьев, отшатнулся к лепной гипсовой кадке. — Идите. Идите пока, Рэй. Подождите меня на крыльце, пожалуйста, сейчас я подойду, — сказал Роберт ласково. Рэй посмотрел на него будто бы встревожено, вцепился в край кадки. Все равно кивнул и скрылся между деревьев. — Прошу прощения, сэр, — сказал Роберт, оборачиваясь к сорочьему человеку. Тот все скалился, то и дело постукивал по самокрутке острым черным ногтем. Катышки пепла ползли по земле, сквозь прутья, к носкам Робертовых ботинок. — Здесь находится лечебное заведение, — проговорил Роберт, морщась. — Частное лечебное заведение. Оскал человека сделался шире. — Так я на территорию вашего заведения и не заступаю, — человек склонил голову набок, так, что сережка-сорока почти коснулась плеча. — А что, с частными пациентами и поболтать нельзя? Выбор слов у него был прескверный. И что-то Роберту подсказывало, что дело тут совсем не в языковом барьере — немецкий акцент у этого человека был почти неразличим. — Прошу прощения, сэр, но после нашей последней встречи, я не уверен, что вам стоит общаться с лицами настолько впечатлительными. Человек хмыкнул, бросил на землю догорающий окурок и ловко растоптал его носком. — Ну, если с в-печат-лительными… — протянул он, давя на второй слог. — Наверное, не стоит, это да… Впрочем, я не с ним говорить пришел. Человек долго рылся по карманам, ругаясь. На какую-то долю секунды он достал складной нож, переложил куда-то, прежде чем Роберт успел испугаться. Наконец, он расстегнул пиджак и полез во внутренний карман. На подкладке Роберт увидел меленький узор, очень похожий на птичьи следы. — Вот же оно, черт его дери, — человек взмахнул чем-то лилейно розовым, просунул сквозь прутья. — Получите. Это был небольшой бумажный квадрат. С одного угла свисала печать на золотистом шнурке, звенел под ней крошечный бубенчик. — Что это? — спросил Роберт, стараясь разобрать рисунок на печати, не подходя к воротам. —Приглашение. Завтра, в восемь часов. Адрес на обороте. «Не прикасайтесь. Не берите. Я же говорил», — зашептал знакомый голос. Роберт моргнул пару раз, машинально глянул человеку за плечо. Всего в паре шагов стоял хороший экипаж, видимо тот самый, который Роберт видел тогда, на вечере историй. Кучер зашевелился на козлах, повернулся к нему. Закачал головой. Баки, грустные глаза, круглые очки на цепочке. Лицо солидного врача. Лицо из сна. Человек заметил. Обернулся. Шепнул что-то сквозь зубы, так быстро, что Роберт даже язык не опознал. Кучер сник и замер, глядя в сторону лошадиных крупов. «Господи, что за черто…» — подумал Роберт. — Завтра я не могу, — сказал он неуверенно. Человек развернулся к нему, раздраженно кивнул. — Можете. Все вы можете. А даже если нет, мое дело — передать. Ну? Он потряс квадратом. Роберт почувствовал запах чего-то едко-сладкого: то ли цветов, то ли миндаля. «Не вздумайте, не вздумайте, зачем мы, по-вашему, рисковали, приходили, не смейте, прошу». «Я должен знать, — подумал Роберт, выпутываясь из чужого испуганного шепота. — Я должен знать. Простите». Роберт взял приглашение, не глядя, сунул в карман, замешкался совсем ненадолго. Когда он снова посмотрел сквозь прутья, человек уже шагал к экипажу. Открылась дверь. Внутри Роберт заметил темные глаза незнакомца с вокзала, блеск чьей-то рыжины. — Бывай, пытошник, — сказал человек по-немецки, и захлопнул дверь.

***

Когда Роберт добрался до крыльца, там не было никого, кроме профессора и его заметно опустевшего саквояжа. Черт возьми. Учитывая вечернее дежурство у Кэтти, оставалось опрашивать Рэя завтра. — Ну что, дружочек, в путь? — В путь, — повторил Роберт. Квартиру Эйтауна они нашли с трудом. Она располагалась в одном из новеньких пряничных домов в самом центре, где снимала комнаты всякая творческая живность. Они долго выспрашивали у консьержки, объясняли, что один их хороший приятель-де кое-что забыл. Консьержка прищурилась и, понизив голос, спросила, не из полиции ли они. — А то знаете, бывает же, когда в штатском приходят. — А что, есть причины приходить в штатском? — спросил профессор с интересом, достал из нагрудного кармана блокнот и ручку. Притворился, что записывает. Консьержка прильнула к окошку со сладострастием кающейся монахини. — Его недавно вытащили из квартиры совсем пьяного. Он жуть как орал, отбивался, весь дом перебудил, — сказала она, качая головой. — Домалевался. Лучше бы водил девиц, как все нормальные художники. — А кого он обычно водил, если не девиц? — спросил профессор, сосредоточено выводя в блокноте загогулины, отвернув его так, чтобы не было видно. Роберт еле удержался, чтобы не прыснуть. — Да шваль всякую. В тюрбанах. Правда, к нему и приличные джентльмены захаживали иногда. Ну, прилично одетые, — консьержка поглядела по сторонам, продолжила. — Говорят, он рисовал одному генералу портрет его любовницы. Балерины. Последнее слово разбилось об окошко перепуганной волной. «Любовницы, мда… Или какого-нибудь танцовщика, переодетого под одалиску», — подумал Роберт, поднимаясь по ступеням. На подобные маскарады тот молодой человек из клуба тоже охотно намекал. Консьержка весьма любезно проводила их до нужного этажа, подождала, пока профессор подбирал ключ. В замке щелкнуло (видимо, какая-то деталь погнулась, когда его запирали в последний раз). Дверь открылась без скрипа. В прихожей все оказалось ожидаемо. Половик скособочило к платяному шкафу, из горшка с алоэ торчала позавчерашняя газета. Повсюду валялись медяки — кто-то опрокинул миску с мелочью на комоде. Подставка для обуви лежала ножками вверх, как перевернувшаяся черепаха, выплюнув перед собой три черных ботинка. «Что называется, следы борьбы», — подумал Роберт, нащупывая на стене выключатель. Электрическая люстра под потолком не загорелась. Неудивительно: под ногами хрустели осколки лампочек. — Вам если свет нужен, вы только скажите, — предложила консьержка, топчась у порога, но внутрь заходить не стала. — Я керосинку принесу. Профессор сказал, что это было бы очень мило с ее стороны, жестом приказал Роберту идти дальше. Он заглянул в небольшую комнату слева. По архитектурной задумке ей, наверное, полагалось быть гостевой спальней, или кабинетом, но здесь не было ни кровати, ни письменного стола. Только несколько выпотрошенных шкафов, потухший камин, да полупустые рамы на стене. В углу одной такой рамы Роберт узнал кусок знакомого чепца. «Частная коллекция», — вспомнил он, приглядываясь к камину. В ворохе золы валялись обрывки фотографических карточек. Роберт прошел к шкафу, принялся рыться на полках, в небольших лакированных ящичках. «Копии №1» — разорваны. «Копии №2» — вытряхнуты, видимо, сожжены. «Копии №3» — залиты подсыхающей жидкостью, до того вонючей, что Роберт закашлялся. «Брак». Эти были целы. Роберт послюнявил пальцы, приподнял верхнюю за край: на ней был какой-то джентльмен на роскошной тахте. Действительно в тюрбане. «Слава богу, что не нагишом», — подумал Роберт, переходя к следующим карточкам. Дама, джентльмен, дама (вроде бы)… Тот больной демонофоб. Конечно с ним получился брак, он всегда был вертляв до крайности. «Здесь ничего не будет, — шепнуло ему что-то. — Здесь ничего не будет, ты же понимаешь, он ведь так смирно тогда сидел». Ребра сдавили легкие. Да. Вот она. Едва различимая, вся покрытая какими-то белыми зарубками. Лицо Рэя проступало среди клубов тьмы и полусвета, хмурилось, как разбуженный ифрит. «Вот только вместо кувшина у него была бы банка с марлей поверх горлышка», — подумал Роберт, бережно сложил фотографию и спрятал ее в карман. — Роберт! В комнате было ровно то же самое, что и в прихожей, плюс пара ворохов грязной посуды и прорва пустых бутылок. На полу темнели пятна — непонятно, от краски ли, от вина, или… Роберт замер на пороге. Холст был огромен даже без рамы. Этот портрет мог бы дать пищу для целой лекции, быть может даже не одной. Студенты-старшекурсники бы час за часом пережевывали погрешности в анатомии, бахрому незаконченной белизны по краям, безумные, выпуклые мазки. Князь стоял перед ними в своем коричневатом костюме, держал в руке трость с набалдашником-кошкой. В пустоте за его спиной горели бесчисленные глаза — кроваво красные, с широкими зрачками. Роберт кое-как пересилил себя, подошел поближе, пригляделся… Пустота поблескивала вокруг глаз, рассыпалась полукруглыми лучами. Пустота казалась мягкой. «Не пустота. Не пустота это, черт возьми. Это же крылья», — понял он, отшатнувшись. — Взгляните, — профессор кивнул в сторону заляпанного столика с красками. Набор цветов был действительно странный для портретиста. Впрочем, тут Роберт не был уверен. Пару раз ему доводилось слышать кое-что про нынешние эксперименты с «цветовыражением». Красный, зеленый, синий. Черный. Почему-то фиолетовый. И, чуть поодаль, две крохотные баночки с золотой и серебряной краской. «Никаких полутонов», — подумал Роберт, глядя на присохшую к палитре кисть. — Все семь тинктур, — пробормотал профессор себе под нос. — Сэр? Он посмотрел на Роберта, многозначительно выдохнул. — Идемте, дружочек. Самое важное мы уже увидели. На улице профессор зашагал к бордюру, завертел головой, высматривая ближайший кэб. — Сегодня вам придется дежурить одному — бросил он, уже наметив свою жертву. — Мне нужно будет кое-куда съездить. Дело чрезвычайной важности. Это касается Кэтти, Эйтауна и доброго десятка других невинных жизней. «Видимо, это совершенно не касается спокойствия моего бедного разума», — подумал Роберт, нахмурился и задрал голос повыше: — Пофессор, я не совсем понимаю… Профессор взял его за плечи, заглянул в глаза. Роберт мысленно чертыхнулся, чувствуя, как к щекам прилила кровь. — Мне сейчас некогда объяснять, правда, — сказал профессор вкрадчиво. — Просто поверьте мне, что мистер Эйтаун не сумасшедший. Но пока, как ни парадоксально, ему безопаснее оставаться в вашем заведении. Мистер! Он щелкнул пальцами прямо у Роберта над ухом. За его спиной застучали копыта, остановился кэб. Роберт невольно обернулся, ожидая увидеть пушистые баки, мрачные укоризненные глаза, но кэбмен был совершенно другой — чернобровый, с ласковой, кошачьей какой-то улыбкой. — Завтра приду с самого утра, сменю вас у больной, — крикнул профессор с подножки. — Легкой вам ночи, дружочек! Роберт отошел от бордюра, побрел дальше, искать свой собственный кэб. «Господи, я бы что угодно отдал, чтобы просто сдать экзамен», — подумал он, вскидывая руку. Ему отозвался кэб с кипенно-белой лошадью.

***

Он добрался до Кэтти как раз к концу ужина. — Вы же не ужинали, да? Конечно, не ужинали. В гроб себя загоняете, — всплеснула руками ее матушка, попросила служанку принести еще один прибор. Роберт попытался было сказать, что ему бы совсем не хотелось заставлять дам ждать сладкого, но они и слушать не стали. Кэтти посмотрела на него, улыбнулась. На щеках в кои-то веки проступили ямочки. — Пожалуйста. Все равно на десерт сегодня бланманже. Оно за это время только лучше схватится, — сказала она звонко. Роберт никак не мог ей отказать. «А после переливания она выглядит получше, — подумал он, раскладывая на коленях салфетку. — Появился румянец, круги под глазами ушли, скулы не торчат. Только бы оно закрепилось. Только бы не было очередного приступа…» Служанка подняла с супницы крышку, и над столом взвился пряный пар. У Роберта потекли слюнки. «Ношусь тут по городу, охочусь на какого-то гипнотизера-содомита, а люди готовят ужин, — подумал он, глядя как в миску полился густой говяжий суп. — Пока я торчал у Эйтауна, их кухарка шинковала овощи, молола кофе, сплетничала со служанкой…» «Пока ты рылся у него в шкафу», — шепнул злой голосок. Роберт, не дрогнув, поднес ложку ко рту. Левый нагрудный карман грел кожу. Матушка Кэтти извинилась за подостывший куриный рулет. Кофе пить не стала. Приняла свои капли и ушла к себе. — Ну, значит, нам придется потрудиться, — сказала Кэтти весело. — Я шучу, конечно. Мы ни в жизнь столько не съедим. Служанка поставила перед ними последнее блюдо, достала откуда-то пару креманок. Роберт невольно помедлил. Над блюдом возвышалась блестящая бежевая обезьяна, больше похожая на индийского идола, чем на более-менее съедобный десерт. Смотрела на них гвоздичными глазами. — Она с миндальным молоком. Ты же любишь миндаль? — спросила Кэтти. Служанка ловко обезглавила несчастную обезьяну и поставила перед Робертом полную креманку. — Да. Да, я люблю, — сказал он и отхлебнул кофе. За следующие полчаса они справились с доброй третью обезьяны. После этого Роберт последовал за Кэтти в ее спальню, подождал, пока она переодевалась в ночную рубашку. — Ты тоже будешь ночевать в кресле? — спросила Кэтти у кровати. — Как Арт вчера? Роберт посмотрел на кресло в углу, потом на глазастых кукол. Кивнул. — Нет, это не дело, — Кэтти качнула головой. — Ты весь бледный. У тебя на висках вены видно. Давай ты тоже поспишь, ладно? Я профессору не скажу. Я тебе в соседней комнате сама постелю. Служанка уже спать ушла. Роберт позволил ей вывести себя из спальни, тупо смотрел, как она доставала из бельевого шкафа наволочки и плед, как стелила ему на небольшом диванчике с ворохом думок. Отнекиваться не было ни желания, ни сил. — Я дверь оставлю открытой, хорошо? Если что сразу тебя позову, — сказала Кэтти, когда он уже устроился под пледом, поджав ноги — диванчик был ему слегка коротковат. «Прелесть она все-таки, — подумал Роберт и закрыл глаза, смакуя запах лавандового саше. — Надо завести часы. Надо бы…» Он заснул прежде чем затихло тиканье.

***

Она просыпается рывком. Ей снилось что-то про пляж. Они там гуляли вместе с Линой. Кэтти загляделась на новенькие кабинки для дам, споткнулась об камень… Из-за двери падает сонный апельсинный свет. Отражается в глазах ее кукол. Оно сидит на оттоманке у туалетного столика. Кэтти сразу вспоминает все: алые глаза, поцелуи, ощущение чего-то холодного, Господи, невообразимо холодного внутри, липкие простыни… На глаза наворачиваются слезы. На этот раз, у нее есть что красть. Оно появилось совсем недавно, после лечения — такое ласковое, шероховатое тепло. Присутствие Артура. Она ведь берегла его последние несколько дней, никому не говорила. А теперь оно тает, становится слабее… Она прижимает ладонь к груди, пытается успокоить сердце, знает, просто знает, что это существо все заметит, учует, вытянет. Его взгляд натыкается на полоску света. — Там кто-то есть? — спрашивает оно с прыгучим любопытством, будто гость, который ждет не дождется, чтобы его представили остальным. Слова перекатываются под языком. «Мой друг, доктор Роберт Бернс». Она изо всех сил старается, чтобы они посыпались на одеяло. — Ясно. Оно делает шаг к двери, ломоть света ширится, и Кэтти снова видит существо целиком: черный костюм, пару белых лайковых перчаток, гладкие, блестящие волосы. «Джентльмен из оперного фойе. Весь с иголочки, как манекен на витрине», — думает она. Существо щурится на свету и Кэтти впервые видит, как его лицо искажается от гнева, как раздуваются ноздри. Его пальцы подрагивают на цилиндре. Кэтти чувствует, как под лайкой вытягиваются когти, как губы раздвигаются, обнажая длинные острые клыки. «Сейчас оно выйдет, — думает Кэтти, оцепенев от ужаса. — Сейчас оно закроет дверь, так, чтобы я не видела, и утром Роберт будет…» — Он спит. Не будем его будить. Он, должно быть, страшно устал. Его голос бесцветен и мертв. Только последние слова оттенены чем-то: полузлобой-полугоречью, странной ядовитой насмешкой. Дверь закрывается с шорохом. Пропадает свет. Его глаза горят у изголовья. Существо склоняется над ней, маска-лицо подступает ближе, раскалывается, и на мгновение Кэтти видит, что под ней скрыто. Оглушительный первобытный ужас захлестывает ее с головой, заполняет легкие, топит нарастающий крик, и когда она приоткрывает губы, она чувствует между ними его дыхание. На этот раз от сладости в нем — ни следа.

***

Роберт проснулся от чьей-то теплой ладони на макушке, тут же сел. Профессиональный страх неожиданных прикосновений давно уже въелся ему в нервы. — Ну, как там наша больная? Профессор стоял перед ним, раскрасневшийся от улицы и ходьбы. Сегодня он пришел нагруженный не только саквояжем. В левой руке профессор держал какой-то большой предмет, завернутый в коричневую бумагу, перевязанный накрест бечевкой, так, чтобы получилась ручка. — Ну, когда она заснула… Вернее, когда я заснул, была в добром здравии, — ответил Роберт, с интересом посматривая на предмет. Профессор и бровью не повел. — Ну-с, идемте, посмотрим на что похоже ее здравие этим студеным утром, — сказал он и зашагал в сторону спальни. В спальне были задернуты шторы, даже ставни были заперты на задвижку. Роберт поплелся разбираться с этим безобразием, пока профессор возился у кровати. — Господи Боже! — воскликнул профессор. Комнату залил свет. Кэтти лежала поперек кровати. Ее губы совсем посерели, круги под глазами были жуткого, темно-коричневого цвета, от которого Роберту скорее вспоминались мумии, чем сколько-нибудь живая плоть. Профессор приоткрыл ей рот, снова достал тот дантистский инструмент. Ее десны будто иссохли, зубы выдались вперед. «Господи, он что, и ей дыхание нюхает?» — подумал Роберт, по инерции принюхался сам. В комнате правда разило чем-то странным: цветочным, слегка железистым… Профессор недовольно хмыкнул, нащупал пульс. — Есть, но слабый. Нужно срочное переливание. Звать ее жениха времени нет. Придется прибегнуть к вам, дружочек, — сказал профессор, вынимая из саквояжа инструменты. На этот раз весь морфий ушел на Кэтти — чтобы не проснулась во время операции, не натрудила сердце. Роберт сидел, давя тошноту. Густо-красная полоса ползла по трубке, собиралась в банке, поднималась снова, исчезала в почти неразличимой вене. «Так река уходит под землю», — подумал Роберт. В глазах двоилось, но он все-таки разглядел, как у Кэтти порозовели щеки, как приоткрылись губы. В груди затрепетала нежная, тайная гордость. Все получилось, получилось ведь, ожила… И тут Кэтти вздохнула, но по-другому, каким-то хриплым, захлебывающимся вздохом, больше похожим на стон. «Стон очень определенного толка. Ерунда, ерунда, как только люди не стонут в беспамятстве», — подумал Роберт, морщась… Профессор внимательно посмотрел на него. Насос затих. — Ну и довольно, дружочек. Голос Роберта не слушался. — С Артура… — прохрипел он. — С Артура вы взяли больше? Профессор грустно улыбнулся и покачал головой. — Артур это совершенно другое дело. Артур ее лорд. Ее возлюбленный. А для нас, бедных эскулапов, разбрасываться кровью — непозволительная роскошь. Кровь нам нужна для причинения блага. Роберт улегся на диванчике, зажимая временный бинт, ожидая, пока профессор не закончит с перевязкой. Больше Кэтти не шевелилась. «Такая кровопотеря бывает разве что при ампутации, — думал Роберт, прикрыв глаза, чтобы не видеть вращающуюся люстру. — Но на ее теле ни ранки, ни синяка. Разве что эти четыре точки, но из них не могло вытечь столько крови. И даже если бы вытекло… Все белье бы пропиталось до перины. Но никаких пятен нет, нет вообще никаких следов. Разве что одеяло съехало на пол, подушка валяется в ногах. Ей снился кошмар? Быть может…» Очнулся он от резкого запаха. Роберт шевельнул рукой и та отозвалась приступом тупой боли. Он опустил глаза, прищурился. На локте была свежая повязка. Очки торчали из нагрудного кармана. «Сколько я проспал?» — подумал он, надел очки и осторожно поглядел по сторонам. На полу около туалетного столика валялась бечевка и комок коричневой бумаги. На прикроватном столике стоял открытый деревянный ящичек. Рядом с ним, в неведомо откуда взявшейся вазе, покачивались круглые цветы, похожие на фиолетовые помпоны. «Это они. Это от них запах. Такой странный, знакомый…» — подумал Роберт. Профессор творил что-то странное. Сначала он накрепко запер ставни, провел по оконной раме еще одним букетиком. Потом достал что-то вроде кисточки для бритья, капнул на него из пузырька и еще раз прошелся прозрачным раствором. Затем он проделал то же самое со вторым окном, дверным порогом, косяком, и, почему-то, с камином. Закончив с этим, профессор устроился у изголовья кровати, достал из ящичка очередную порцию цветов и принялся плести что-то вроде венка. — Выглядит как какой-то магический обряд, — пробормотал Роберт и слабо улыбнулся. Профессор глянул на него мельком, нахмурил седые, косматые брови. — Может быть и так, — сказал он строго. — Запах какой-то… Необычный? — Чеснок, — ответил профессор неохотно, воюя с особенно упрямым стебельком. — Мне пришлось телеграфировать одному моему знакомому. Он живет совсем неподалеку, в пригороде. У него там теплицы для различных растений, они у него цветут круглый год. Ну да это мелочи. Возвращаясь к нашим овечкам, я думаю, о втором переливании ее жениху знать совершенно необязательно. Во избежание обмороков и ревностей. Роберт смутился. Кивнул. — Сегодня я буду дежурить сам. Дождусь, когда она проснется, побеседую. А вы, дружочек, спуститесь в столовую, позавтракайте. Потом отправляйтесь домой, выспитесь хорошенько. Обед не пропускайте. Ни в коем случае не пропускайте, — сказал профессор с нажимом. — Пейте побольше жидкости. Роберт подождал еще немного, но профессор окончательно погрузился в венок. Больше ничего не говорил. Роберт неспешно встал. Перед глазами все равно замелькали белые мушки, но кое-как он устоял, спустился в людскую. Служанка посмотрела на него с явным ужасом, прочирикала, что завтрак будет готов не раньше чем через полчаса, а вот кофе можно подать хоть сейчас. — Кофе не стоит, — Роберт покачал головой. — Не надо кофе. Я бы хотел чаю, если вас не затруднит. С сахаром. Он добрался до столовой, сел за стол. Минут через пять служанка принесла ему чашку дымящегося чаю и три кусочка сахара в придачу. Роберт сделал глоток, прикрыл глаза. Слава всем богам, что сегодня суббота, что искать его не будут, можно отоспаться спокойно… «Завтра. Восемь часов», — зазвенел в голове медный голос. Он порылся в кармане, разложил приглашение на коленях, на случай если в нем было что-то непристойное. Ничего непристойного не было. Была только все та же нежно-розовая бумага, с едва заметными узорами по краям. Роберт так и не смог разобрать, что они изображали. «Листья? Звери? Стилизованные маски?» — гадал он, подкидывая на пальце печать с бубенчиком. Печать была винного цвета, из очень хорошего сургуча. Картинку на ней Роберт разобрал легко: голубь, сидящий на виноградных гроздьях, склонивший головку к крылу. «Хороша эмблема для этой развеселой компании», — подумал он и вчитался в текст: Дорогой доктор Бернс, Мы с моей свитой будем рады видеть вас на представлении, которое состоится завтра, пятнадцатого сентября, в восемь часов вечера, в Эвоэ-холле. Точный адрес прошу смотреть на обороте. С пожеланиями теплой ночи, Фрина Он посмотрел на свои часы. Завод в них умер без десяти одиннадцать. Роберт повертел головой, нашел, наконец, старинные напольные часы. «Десять утра, — подумал он, подводя стрелки. — Десять часов. Красиво. Вполне достаточно, чтобы отоспаться и привести себя в порядок». Роберт сам не заметил, как перед ним вырос поднос. Толстые тосты, кружки поджаристой колбасы. Яйцо всмятку. Аппетита не было совершенно, но он заставил себя есть.