Негатив пророка

На ковре блестят брызги битого стекла. Ее трясет. У нее уже нет сил плакать, она просто сидит, прислушиваясь, всхлипывая. Звуки все те же: ветер, разбуженные соловьи, собачий вой и это странное, едва различимое рычание в кустах за окном. «Господи, пожалуйста, пусть кто-нибудь придет. Пусть соседи вернутся со своих бесконечных гулянок», — думает она. Она знает, что нехорошо так думать, что их там тоже могут… Никто не придет. Это она знает точно. Их дом стоит на отшибе. Кэтти уже привыкла к тому, как кэбманы скребли в затылке, услышав адрес, спрашивали: «А, там все-таки есть дом?». Друзья давно советовали маме переехать, но она и слушать не хотела. Ей нравилось жить так, среди жасмина, подальше от шума и воров. Кэтти оборачивается, смотрит на фигуру под простыней, на венок, заплетенный теплой профессорской рукой. Сжимает зубы, чтобы снова не разрыдаться. Она поднимает руку, чтобы вытереть глаза, замечает что-то в нежном лунном свете. Чернильные пятна блестят на кончиках пальцев, заползают под ногти. Кэтти прижимает руку к груди. Записка надежно спрятана под ночным корсетом. За дверью шуршат шаги. «Оно учует, — думает Кэтти. — Оно учует чернила, оно спросит, и даже если я ничего не скажу, оно все вытащит у меня из головы». Шаги затихают у порога. Отдаляются в сторону столовой. Кэтти заставляет себя не думать о служанках. Она кубарем скатывается с кровати, крадется к умывальнику так быстро, как может, молясь, чтобы в кувшинчике осталась вода. Она скребет мыло так, чтобы оно попало под ногти. «Даже если что-то осталось, оно не почувствует. Под запахом мыла, наверное, не почувствует», — думает Кэтти, прислушиваясь. Рычание затихает. Уходят собаки. Шаги возвращаются. У нее дрожат руки. Кувшинчик едва не выскальзывает из пальцев. Кэтти все-таки ухитряется его удержать, поставить обратно в таз, не облившись. Шаги совсем близко. Она возвращается в кровать. На одеяле вокруг рук расползаются темно-серые пятна. Она не слышит ничего, кроме бешеного стука собственного сердца. Дверь открывается, закрывается снова. Стекло хрустит под каблуками. Существо проходит по комнате, останавливается у кровати, присаживается возле маминого… «Не трогайте. Пожалуйста, не смейте», — думает Кэтти. Кажется, оно слышит. — Мне жаль, — говорит оно тихо. — Это была случайность. Мои глубочайшие соболезнования. Кэтти не отвечает. Она натягивает одеяло на плечи, стараясь не отрывать взгляда от существа. На секунду она думает о том, чтобы дотянуться, снова надеть чесночный венок… Что-то ловит эту мысль за хвост и стирает ее безо всякой жалости. Существо моргает, медленно, вроде бы довольно, поднимается с кровати и подходит к окну. — Вот, — говорит оно, прикрывая ставни, так, чтобы не было сквозняка. Теплее Кэтти не становится. — Волк уже ушел. Существо делает шаг к кровати. Когти тянутся, сминают цветы из шелковых лент. Кэтти помнит последний раз, помнит, как проснулась, истерзанная, избитая, как благодарила всех возможных божеств, что никому из врачей не пришло бы в голову осматривать ее там. Слезы обжигают щеки. Срывается голос. — Пожалуйста, — шепчет Кэтти. Существо медлит. Видимо ждет, пока она не закончит. Кэтти делает вдох. — Пожалуйста. Не перед ней. Оно отдергивается, хмурясь. — Барышня, за кого вы меня принимаете? «За чудовище из снов, за болезнь, за убийцу, я не знаю, я не знаю», — кричит она безмолвно. — Тише… Оно обнимает ее. У него невероятно теплые руки, от него ужасно несет розами. Кэтти плачет, она не может пошевелиться, не может больше просить. Существо дает ее выплакаться, а потом поднимает руку в перчатке и кладет ей на макушку. На секунду Кэтти видит волоски между костяшек: белые с одного конца, черные с другого. «Волк», — думает она и затихает. Что-то разворачивается в ней, какой-то густой, лиловый туман. Так распускаются в кипятке чайные облачка. — Тише… Тише, девица, тише, ягодка, — мурлычет существо далеким, медовым голосом, укачивает ее, как маленькую, и какая-то ее часть не может не улыбаться от этих слов. Она чувствует вспышку тупой боли в виске, но скоро все проходит. Кэтти просто сидит в чужих объятьях, смотрит на фигуру под простыней. «Что это? Чем оно меня огорчило?» — думает она, хмурясь. Не может вспомнить. — Я пришел не брать. Не только, не сегодня… Существо снимает перчатки. Его запонки блестят на свету — красные, рубиново-красные. Оно прижимает коготь к запястью. Кэтти отворачивается, прежде чем коготь пропарывает кожу. Когда она заставляет себя посмотреть снова, из надреза уже сочится кровь. Существо отводит волосы с ее лица, расправляет ночную рубашку. «Так ребенок прихорашивает новую куклу», — думает Кэтти. Оно подносит изрезанное запястье к ее губам и она вдруг понимает, чего оно ждет. Желудок сводит от ужаса, и тут челюсти разжимаются, голова опускается, как на пружине. На язык льется кровь, все заполняет ее странный, невыносимый вкус. «Не железо, — думает Кэтти. — Что-то едкое, что-то больное…» Она давится, кашляет. Существо придерживает ее за затылок, и она твердит себе, что ее не вырвет, не на кровати, не рядом с… Голос вливается ей в череп, звенит, как колокол. — Пей. Будь им посланием. Пей. Пусть захлебнутся в том, чего желали. Пей. Да не будет тебе покоя. Она слушается. Глотает. Тошнота пропадает без следа. Каждое слово падает в бездонную расщелину у нее в груди, и она смутно чувствует, что где-то там некая девушка по имени Кэтти кричит, корчится, умирает.

***

Служанке с трудом удалось растолкать его. Роберт уселся на тахте, посмотрел на нее хмуро. Ее юбка плавно перетекала в обои на стене, вместо лица висел какой-то грустный, бровастый блин. — Тут принесли. Сказали срочная, — пробормотала служанка, протягивая ему конверт с телеграммой. «Честное слово, мы скоро на одних этих штуках разоримся вконец», — подумал Роберт, кое-как отрыл ножик на письменном столе и вскрыл конверт. «Уехал по делу тчк Кэтти рассказала важное тчк К утру вернусь тчк Встретимся у нее тчк Профессор тчк». Роберт выругался и прищурился на часы. Одиннадцать. К моменту, когда он переоделся, поймал кэб, и добрался до дома Кэтти, было уже двенадцать. «Во всяком случае, я выспался. Даже снов никаких не видел», — подумал он, шагая под жасминами. О вчерашнем вечере он не вспоминал. Не был готов. Вместо этого он представил себе огромный комод, сложил в него все увиденные лица и с грохотом задвинул ящик. Роберт подошел к входной двери, тихонько постучал. Ответа не было. Он позвонил в дверной звонок — та же история. Роберт обогнул дом, ругая местную прислугу, на чем свет стоял, подергал ручку вроде бы кухни. Та, разумеется, была заперта. Он прошел дальше, остановился. Под ногами, в грязи темнели отпечатки звериных лап. «Слишком большие для собаки», — подумал Роберт, озираясь. Что-то блеснуло над головой. Одно из окон было закрыто ставнями. На навесе под ним валялись осколки битого стекла. Роберт прищурился, отсчитал. Нет, ошибки быть не могло, это точно была комната Кэтти. Он развернулся, бросился к крыльцу. На нем уже покачивалась знакомая седина. — Что, друг-Роберт, пускать нас не… — Окно, — выкрикнул Роберт у угла. — Там выбили окно. Профессор Викандер прищурился на входную дверь, на крепкую решетку. — Так-с-с, через эту мы не пролезем. Задняя дверь здесь есть? От кухни, или, скажем, флигеля? Роберт провел его к кухонной двери. Профессор постучал по вставкам из бледно-розового стекла, удовлетворенно хмыкнул и достал из саквояжа какую-то штуковину, похожую на машинку для закатки банок. — Думаю, хозяйки на нас не слишком обидятся, — заметил профессор, примостив машинку в нижнем углу дверного окошка и завертел ручкой. Машинка заскрипела, оставляя на стекле сероватый, будто бы меловой след. — Быть может, нам все-таки стоит позвать полицию? — спросил Роберт тихонько. — Времени нет, — бросил профессор и отнял машинку от окошка, вместе с ровным стеклянным кружком. — От них только лишний шум. С этими словами он натянул кожаную перчатку, засунул руку сквозь получившееся отверстие и открыл дверь изнутри. В кухне никого не было. В буфете блестела вымытая посуда, на столе стояли четыре грязные чашки и блюдце с печеньем. — А чай они не допили, — проговорил профессор. Эта деталь его почему-то крайне озаботила. Он подошел к столу, склонился над первой попавшейся чашкой. — Роберт, понюхайте. Роберт послушно принюхался к ободку. От чашки разило лауданумом. — Чего и следовало ожидать, — сказал профессор, остановившись на пороге людской. Там, на полу, лежали служанки. Роберт присел около них на корточки, проверил пульс. Женщины были живы, даже не оцарапались, падая. — Растолкайте их пока. Велите нагреть воду, побольше воды, — сказал профессор и зашагал прочь. — Профессор! Но он не слышал, он уже ушел. Роберт чертыхнулся себе под нос. Трех женщин он растолкал с легкостью и с парой пощечин. Последняя, девочка лет шестнадцати, нахмурилась, застонала, но продолжила спать. Старая ирландка отмахнулась, сказала: «Пущай спит», и помогла Роберту перенести ее на диванчик. Все равно от полуребенка в таком деле пользы не было никакой. Роберт дождался, пока не загудела котельная, пока служанки не засуетились с ведрами и одеялами, и поднялся в спальню. Ставни были распахнуты. Все заливал дневной свет, занавески хлопали на ветру: стекло было выбито начисто. Профессор стоял, склонившись над Кэтти, и втирал ей в десны содержимое небольшой фляжки. За ними, у спинки кровати, под простыней лежало что-то чудовищно похожее на… — Ее мать погибла несколько часов назад, — проговорил профессор. — Она уже окоченела. Но девочка еще жива. Велите служанкам набрать теплую ванну. Меньше чем через двадцать минут они с профессором скрючились над ванной, растирая голое белое тело. Роберт никогда не видел такой бледности, даже у тяжело больных. Глаза Кэтти запали, черты заострились, кожа приобрела странный, восковой блеск, но она была жива, она абсолютно точно была жива. Роберт пару раз прикладывал к ее груди стетоскоп, слышал сбивчивый, едва различимый стук. Краем глаза он заметил, как на пороге ванной выросла девочка-служанка, заметил ее искаженное ужасом лицо. Роберт не знал, что ее пугало больше: вид госпожи, или то, что над ней трудились сразу двое мужчин. Ему было все равно. — Там джентльмен пришел, — промямлила девочка. Язык после лауданума ее слушался плохо. — Говорит, у него телеграмма от сэра… — Скажите подождать! — прорычал Роберт, не переставая работать. Наконец, Кэтти слегка потеплела. Пульс стал ясней, но бледность никуда не делась, дыхание было слабое. Они бережно перенесли ее в гостевую спальню, завернули в одеяло. Профессор велел старой ирландке не спускать с Кэтти глаз, сказал, что это дело жизни и смерти. Впрочем, ему ничего такого не нужно было говорить. Ирландка серьезно кивнула и поклялась, что будет следить за юной леди так, будто у нее не два глаза, а десять. Роберт с профессором наконец-то спустились в гостиную. — Я уже и не знаю где искать донора, — проговорил профессор на ходу. — Снова с вас брать я не рискну, дружочек, не предлагайте. Я сам бы предложил, но я для таких штук уже староват. Служанки только проснулись после лауданума… — А я тут на кой штаны просиживаю? Они обернулись. Квин отложил вчерашнюю газету и поднялся с диванчика в углу. — Меня Арт прислал, — он помахал запечатанным конвертом. — С телеграммой. Он из города уехал по важному делу, вернется завтра, ближе к утру. А тут, похоже, штука безотлагательная, да? Профессор оглядел его задумчиво, постучал по зубу ногтем. — Да… Да, вы сильный человек, храбрый человек, кровь у вас погуще… Да. Это вполне может помочь. Операция прошла почти так же, как во все прошлые разы, но эффекта не было дольше. Щеки почти не порозовели. Пульс слегка выровнялся. Дыхание стало глубже. «Неужели она так и не придет в себя, неужели…» — подумал, было, Роберт. И тут Кэтти села рывком. Игла чуть не выскочила из вены. Квин выругался себе под нос и отшатнулся. Глаза Кэтти распахнулись так широко, что Роберт увидел голубоватые белки. — Бла-го-да-рю… — протянула Кэтти нараспев. — Благодарю вас… Ми-лые. Она медленно подняла руки со скрюченными пальцами, двинулась на Квина, улыбаясь, тяжело, хрипло дыша. Квин замер. Роберт тоже. Профессор схватил ее за плечо, удержал на месте. Кэтти повернула к нему голову, прищурилась. — Про-фес-сор? — просипела она, так, будто никогда в жизни не слышала этого слова. Профессор одним движением вколол ей морфий. Ее челюсть отвисла, выдох вырвался из горла с жутким потрескиванием. А потом глаза закрылись, расслабились мышцы. Кэтти задышала тихо и ровно, как в глубоком сне. Роберт поморщился. За свою практику он порядком насмотрелся на такие приступы. Профессор уложил Кэтти в кровать, обработал вену, пока Роберт возился с Квином. — Пока все, — пробормотал профессор, зачем-то повязывая Кэтти ее шелковый шарф, нацепил поверх него венок из пахучих чесночных цветов. — Пока мы сделали все, что могли. Ирландка кашлянула у порога, сказала, что завтрак на троих готов и чтобы они все спускались в столовую. — Натощак юных леди не спасают, — пробурчала она, подтыкая Кэтти одеяло. «Если бы только она убиралась с такой же серьезностью», — подумал Роберт и послушно вышел из комнаты следом за Квином. В столовой их ждал больничный завтрак: каша, чай, вареные яйца и ломти хлеба с джемом. Профессор расправился со своей кашей весьма шустро, ловко срезал верхушку яйца. — Итак, пока что остается вопрос с ее матушкой. Роберт и Квин сглотнули разом. Они совершенно забыли про бедную женщину. — Я разберусь с катафалком и свидетельством о смерти, отправлю телеграмму господину жениху, потом заберу еще кое-какие вещи и к вечеру вернусь, — профессор залпом осушил свою чашку, повернулся к Роберту. — И да, дружочек, думаю, мне стоит оповестить вашу лечебницу, чтобы дорогие господа-лунатики вас не слишком потеряли. «Боулс меня прибьет», — подумал Роберт, кивнул и заставил себя проглотить еще ложечку слишком сливочной каши. — Дел, как говорится, по горло, — сказал профессор и бодро встал из-за стола. Роберт вспомнил про телеграмму, только когда профессорские шаги утихли на крыльце. «Кэтти рассказала важное тчк. Честное слово, я уже душу готов продать за любые объяснения», — подумал он, размазывая по хлебу ложку рубиново-красного джема. Квин подошел к окну, щелкнул шпингалетом и закурил, глядя на мохнатые жасминовые кусты. — Роберт? Роберт не оторвался от своей тарелки. — Ты в тот раз говорил, ей уже делали переливание? — Третий. — Чего? — Это уже третье переливание. Квин округлил глаза. — Роберт, я, конечно, в медицине не смыслю ни черта… «Прибедняется. Опять. В прикладных вещах он смыслит побольше нашего», — подумал Роберт и отхлебнул чаю. Он отлично помнил, что Квин умел обрабатывать раны, накладывать швы и различать сорта ядовитых грибов. — …но в нее же просто физически не могло влезть столько крови. Она же маленькая. — Я знаю, Квин. Мы пока не можем найти этому никакого научного объяснения. — И да… Что там за чертовщина с ее матерью? — Я не знаю. Я правда ничего не знаю, Квин. Роберт вытер губы салфеткой, встал из-за стола и зашагал обратно в спальню.

***

Кэтти проснулась ровно в три часа дня. Заморгала, огляделась. Роберт мигом сбегал за Квином. Когда они вернулись, Кэтти сидела, отвернув голову, смотрела на пустой край кровати. «Как жаль, что она помнит, если бы только удалось оградить ее от потрясений…» — подумал Роберт, нащупывая стетоскоп. Кэтти не лишилась чувств. Она просто склонилась так, что спутанные волосы закрыли лицо, разрыдалась горько, безутешно. Роберт с Квином отвернулись, чтобы ее не смущать. — Останьтесь. Прошу вас. Вас обоих. Пожалуйста, — попросила она, наконец. — Мне очень страшно. — Останемся, разумеется, мы останемся, — уверил ее Квин. — Как тебя оставишь тут одну? У вас такие деревья лохматые, меня самого жуть берет. Завтра приедет Артур… Кэтти на секунду зажмурилась от его имени. — Профессор, — сказала она твердо. — Где профессор? Роберт подсел к ней, взял ее за руку. — Он скоро будет. Квин? — Роберт повернулся к Квину, посмотрел на него со всей возможной строгостью. — Будь любезен, выйди, пожалуйста, на минутку. Квин поднял руки, сдаюсь, мол, повинуюсь эскулапу, и ушел, притворив за собой дверь. Роберт склонился к Кэтти, расправил венок у нее на шее. Она рванула венок к себе. — Не трогай! — Кэтти посмотрела на Роберта с безумным негодованием. — Не трогай, Роберт, милый, это очень важно… Роберт убрал руки. — Извини. Кстати о важном, профессор мне писал, что ты что-то ему рассказала? Кэтти запустила пальцы в повядшие цветы, медленно покачала головой. — Нет. Нет, Роберт. Это я могу доверить только ему. Извини. Я не могу все объяснить, я сама мало что понимаю… «Что ж, хоть в этом вопросе мы все равны», — подумал Роберт, спросил тихонько: — Ты можешь хотя бы рассказать, что случилось этой ночью? Кэтти судорожно вздохнула, запустила руку за воротник ночной рубашки и достала какой-то листок. — Я записала это ночью. На случай если… Ты понимаешь. Роберт развернул его, принялся читать размазанные строчки: «Если вы это читаете, значит, оно меня убило. Оно пришло с волком. Волк выбил стекло и напугал маму. Оно усыпило служанок. Я не могу выйти из дома. Волк рычит. Кто-то идет по лестнице. Артур, я люблю тебя Кэтти». Роберт положил листок на прикроватный столик. — Кэтти, милая, ты не могла бы… Кэтти грустно улыбнулась. — Ты не веришь, да? — прошептала она. — Не веришь, что там был волк? Роберт потуже затянул ленту в волосах. — Верю. Я видел следы под окном и на собаку они не похожи. Я просто не очень понимаю, что именно случилось? Кэтти долго смотрела на него, потом зажмурилась, вспоминая. — Мама приходила ко мне перед сном, читала вслух. Я попросила ее поспать со мной. Мне было страшно. Мы легли, было уже темно. Окно было открыто. Мы слышали, как у соседей лаяли собаки. Очень громко, как будто их что-то напугало. Потом что-то ударило о навес, разбило окно, — она схватила Роберта за руку, горячо зашептала. — Роберт, я видела волка. Он в комнату заглянул. Мама очень испугалась, и… — она качнула головой почти сердито, будто что-то отгоняя. — Потом волк ушел. Я накрыла маму, спустилась за служанками, но они все спали. Им кто-то в чай мамину настойку подмешал. — А потом? Что было потом? Ее пальцы разжались. Потускнели глаза. — Не-зна-ю… — проговорила Кэтти нараспев. — Не-пом-ню… — Ты потеряла сознание? Глаза Кэтти закатились, потом вернулись в прежнее положение, закатились снова. — На-вер-ное, да… Да? «Так, стоит попробовать, чем черт не шутит», — подумал Роберт, дотянулся и щелкнул пальцами у ее виска. Кэтти встрепенулась. Посмотрела на него серьезно. От прежней пелены во взгляде не осталось и следа. «Гипноз? Тоже гипноз? — задумался Роберт. — Но потеря крови ведь тоже есть, потеря необъяснимая, настоящая…» — Я хочу, чтобы вы с Квином кое-что сделали, — сказала Кэтти вдруг. — Для меня. Роберт заглянул ей в глаза. — Что угодно? — Привяжите меня к кровати. Роберт оторопел, открыл, было, рот, чтобы переспросить… — Привяжите меня так, будто я самая опасная из всех твоих сумасшедших, — повторила Кэтти. — Пожалуйста. Ты видел, что со мной бывает. Сегодня с Квином, мне хотелось его… — она сжала губы, всхлипнула, будто от боли. — Неважно. Пожалуйста. Просто сделайте, как я прошу. Ремнями, наверное, лучше. У мамы в комнате есть шкаф, красный с розочками. В нем старые папины вещи. Там есть ремни. Прошу тебя. Сделайте это, пока не стемнело. Вы же не знаете, когда профессор вернется. Роберт молчал долго. Наконец, кивнул. «Какие прихоти только не приходится выполнять в нашей проклятой профессии», — подумал он и вышел из комнаты.

***

Все было готово меньше чем через час. Профессор так и не явился, и телеграммы не прислал. — Слушай, мы же это все снимем, когда Артур придет? — прошептал Квин и махнул рукой в сторону Кэтти. Роберт понятия не имел, как у нее получилось заснуть. Ее запястья были прикручены к спинке кровати, ноги были связаны вместе, как у стреноженной лошади. Пару раз они с Квином кормили ее с ложечки кашей и куриным бульоном: сами, все сами. Они бы ни за что не допустили, чтобы служанки увидели ее такой. «А ведь где-то там, за стеной, сейчас лежит ее мать», — подумал Роберт и поежился. Когда Кэтти просыпалась, Квин читал ей, или загадывал шарады. Она морщила лоб, но нужные слова вспоминала легко. «Во всяком случае, спутанности сознания нет», — подумал Роберт. Эта мысль его обнадеживала мало. Ближе к вечеру она стала клевать носом. Роберт не назвал бы это сном. Кэтти то засыпала ненадолго, то просыпалась, вздрагивала, смотрела на них с искренним ужасом. Спрашивала, говорила ли она что-нибудь во сне. Каждый раз они уверяли ее, что нет, ничего она не говорила. В какой-то момент Роберт достал часы, засек время. С каждым приступом она спала все дольше. Сначала пять минут. Потом семь. Потом пятнадцать. — Ну, сон, лучшее лекарство, — заметил Квин, когда Роберт назвал ему последнюю цифру. — Ты это, спустись в столовую. Поешь. Я потом тоже схожу. А то, чего доброго, скосит нас. Самое важное проглядим. Роберт спустился в столовую, поужинал (он совершенно не запомнил, чем), быстро вернулся. Квин встретил его у порога, запыхавшийся, растрепанный. — Пойду поем, — буркнул он, протискиваясь мимо Роберта. — Квин? — Пойду поем, говорю. Она только что уснула, — Квин покачал головой, выругался на языке, которого Роберт не разобрал. Роберт вошел в спальню, не теряя ни секунды. Кэтти сидела в кровати, натянув ремни до предела, смотрела на него широко раскрытыми глазами. «Когда я уходил, ремни точно были повязаны по-другому. Как у нее получилось выпутаться?» — удивился Роберт и уселся на стул у нее в ногах. — Кэтти? Она моргнула. — Кэтрин? Она склонила голову набок, нахмурилась, будто отгадывая очередную шараду. — Док-тор? — отстучала она. Роберт улыбнулся. — Доктор, — сказал он с кивком. — Роберт. Кэтти оскалилась в ответ, обнажив удивительно белые, заострившиеся зубы. — До-о-о-о-ктор, — протянула она одним злобным выдохом. Последний слог растаял в этом проклятом треске, и тут ее глаза закрылись. Кэтти упала обратно на подушку, в глубоком сне. Роберт достал часы. Профессор вошел в комнату, когда их стрелка отсчитывала девятнадцатую минуту. — Я вас сменю. Идите, дружочек. Я попросил прислугу постелить вам и вашему другу в соседней комнате. «Никаких объяснений. Все еще никаких объяснений», — подумал Роберт и закрыл за собой дверь. В соседней комнате его уже ждал заправленный диван. Квин сидел в кресле, подложив под голову подушку. Завидев Роберта, он натянул на плечи одеяло, улыбнулся с упрямой заботой. Ложись, мол. Тебе сон нужнее. Роберт не стал спорить. Он оставил на комоде очки и часы, забрался под одеяло. — И Роб? Роберт приподнял голову. — Ты как знаешь, но тут, по-моему, нужен не врач, а экзорцист, — сказал Квин и погасил свет.

***

Роберт снова проснулся от того, что кто-то коснулся его волос. Профессор склонился к нему, с тем непроницаемо-ласковым выражением, которое Роберту было давно известно. — Роберт? Он не разлепил век. Просто лежал, ожидая. «Она умерла. Просто скажите, что она умерла», — подумал он устало, зажмурился, чтобы не заплакать. — Я знаю, что вы не спите, дружочек. Идемте. Я должен вам кое-что показать. Роберт сел, протер глаза. Кресло Квина было пусто. — Только тихо, хорошо? Она спит. Они вошли в гостевую спальню почти на цыпочках. Все было как прежде, разве что вонючих чесночных цветов стало больше. Кэтти лежала в кровати, видимо, еще спала. Лоб блестел от испарины, даже шелковый шарф на шее будто бы потяжелел от пота. Профессор присел на краешек кровати, жестом подозвал Роберта к себе. — Взгляните-ка, — прошептал он, развязывая шарф. На горле Кэтти не было ни намека на ранки. Профессор со вздохом завязал шарф обратно. Что-то блеснуло под его рукой. Роберт опустил глаза. У Кэтти на груди на булавке покачивалась фигурка какой-то святой. — Ее жених приехал, — сказал профессор в полный голос. — Он ждет внизу, Позовите его. Я пока приведу все в порядок. Роберт молча спустился вниз. Там, в столовой, за непочатыми кофейными чашками сидели Арт и Квин. Роберт не помнил, что сказал им. Не помнил, что ответил Артур. Он помнил только, как вел их по лестнице, как закрывал за ними дверь гостевой спальни, как Артур позвал Кэтти по имени… И осекся. Профессор расчесал ей волосы, сменил одеяло и подушку. Ремни не убрал. «Вот что ему стоило хоть сейчас их ослабить?» — подумал Роберт зло, отводя взгляд. — Что… Что это? — пролепетал Артур, завидев ремни, повернулся к профессору. Тот положил руку ему на плечо, принялся втолковывать что-то совершенно разумное, про поражение мозга, про приступы, про то, что Кэтти в ее нынешнем состоянии могла причинить вред себе и другим. Знакомые, опостылевшие формулиро… — Артур? Голос был ее. Обычный голос Кэтти, заспанный и слабый только. Они обернулись. Кэтти улыбнулась всем разом, разомкнула губы, чтобы что-то сказать… В ее горле снова поднялся тот жуткий треск. Кэтти рванулась к ним. «Ничего, там ремни, это ничего…» — подумал, было, Роберт. И тут ремни лопнули. Кэтти выставила вперед руки, упала на четвереньки. Она подползла к краю кровати, работая связанными ногами, как работает хвостом змея. — Иди-ко-мне, иди ко мне, Ар-тур… — пропела она странным, захлебывающимся от страсти голосом. Кровь прилила к ее лицу, щеки и губы порозовели, в глазах полыхнул лихорадочный блеск. Артур побледнел. —…Ар-тур, лю-бовь мо-я. Артур шагнул вперед. Профессор схватил его за плечи, почти отшвырнул от кровати. — Не вздумайте! Артур не вздумал бы. Потому что Кэтти зарычала. Она определенно зарычала, но звук ничем не походил на то, что Роберт слышал пару раз от своих больных. Звук был такой, будто кто-то спрятал в этой комнате тигра, или даже двух. Профессор нагнулся, достал что-то из своего саквояжа: прозрачную бутылочку, ту самую, из которой обрызгивал Эйтауна. Он поднял ее над головой, опрыскал Кэтти крест-накрест. Кэтти поднялась на колени и закричала так, будто ее облили кипятком. Она закрыла лицо руками, и крик тут же спал, перешел в еле слышное шипение. Она покачнулась. Профессор осторожно подошел к ней, не выпуская бутылочки из рук, помог лечь на спину. — Мне так жаль, — проговорила Кэтти, когда профессор укрыл ее одеялом. — Я старалась… Простите меня, пожалуйста. Простите меня… Я лю… Она замолкла. Потускнели глаза. Губы так и остались открытыми в удивленной, детской гримасе. Профессор достал стетоскоп, капнул на него из пузырька. Те несколько секунд, когда он слушал пульс, казались Роберту бесконечными. — Все кончено, — проговорил профессор почти с облегчением. Никто не обернулся, когда Артур разрыдался у двери.