Негатив пророка

— Боюсь, через корсет не получится. Придется… — Да. Я понимаю, — говорит бесцветный, родной голос. Чьи-то руки расстегивают ее платье. Дрожат. Нож прорезает корсет и сорочку, не царапая кожи. «Он боится сделать мне больно. Мой дорогой Артур все еще боится сделать мне больно», — думает она. Артур запускает пальцы в разрез. Ткань вокруг них собирается складками. Прохладный воздух щекочет кожу между грудей. Она не может пошевелиться. Она просто лежит в кольце их мыслей — выцветшего: «Так надо», растерянного: «Это же к лучшему, да?». Она чувствует щекотку в двух оставшихся глотках — предвкушение. Она не вчитывается. Она не хочет знать. Кол упирается в кость над сердцем, молоток опускается и все заливает…

***

…крик. Рэй зажал рукой рот, долго сидел, вслушиваясь в тишину за дверью. Сердце колотилось в горле. Никто вроде бы ничего не услышал. Часы в коридоре пробили один раз, зашуршали шаги. Половина восьмого. Время подъема. Рэй позавтракал, принял лекарства, кое-как высидел обход: сегодня им снова заведовал Боулс. Рэй робко поинтересовался, когда вернется доктор. Боулс сделал непонятное лицо, ответил, что доктор «явится на днях», что уехал по делу. — А что, ему передать что-нибудь? Рэй закачал головой, сказал, что ничего не нужно. Лечебных процедур сегодня не было, не было мытья. Их сразу погнали на прогулку. Рэй спустился с крыльца, свернул на дорожку, ведущую к дальним воротам. Небо заволокло облаками, но холодно совсем не было, дождь не моросил. Душная, тревожная погода. — В такую невозможно думать. А думать надо, думать приходится… — пробормотал Рэй себе под нос, отходя все дальше от окна с потемневшим крестом. Сны снова изменились. Он заметил это совсем недавно, сразу после визита. Рэй помнил, как его выпутали из смирительной рубашки, сделали укол. Он все равно не мог потом заснуть, все лежал, думая. «Что скажет доктор? Что Он ему скажет?» — спрашивал Рэй раз за разом. А потом успокоительное пересилило его, веки опустились, вместе с этим новым, странным сном. Он начался за глазами, как всякий другой сон, вдруг проплыл по телу, нырнул Рэю под руку, мягкий, как кудель или кот. «Ну и что делать с тобой?» — подумал Рэй тогда. Сон дышал под ладонью. «Сам подумай. Что делают с куделью?» — рассмеялся над ним кто-то. Рэй не стал вспоминать, знакомый это был голос или нет. Просто зажмурился и представил себе прялку. Он не был уверен, что все представил правильно — в последний раз он видел прялки в детстве, на иллюстрациях к Спящей Красавице, — но сон, кажется, не возражал. Он сам подпрыгнул и приземлился на острый колышек. В руку Рэю скользнуло веретено. — Ну, давай что ли… — сказал Рэй, и колесо завертелось. Что он увидел тогда? Модель здания, вроде бы какого-то незнакомого университета с круглым куполом. Рэй склонился над ним, хмурясь. За окнами что-то шевелилось, но без очков Рэй не мог разобрать что. Он постучал по куполу ногтем и тот лопнул. Кусочки кровли пропали в темноте. Рэй увидел амфитеатр полный живой, шевелящейся массы, пригляделся как следует. Это были крысы, каждая размером не больше блохи. Рэй услышал их писк. Над крысами, под самой крышей ютились крошечные человечки. Один человечек вздрогнул, задрал голову. Рэй узнал очки, светлые вьющиеся волосы. — Доктор, — прошептал Рэй. Он проснулся. Где-то за стеной, в кабинете, проснулся кто-то еще. В тот день доктора он так и не увидел. Промаялся до отбоя, улегся, думая о том, что такой эксперимент точно нужно повторить. «Но про крыс я не хочу, — решил он тогда. — Не хочу про доктора. Хочу что-то теплое, что-то родное, но не мое, не Его». Веретено вырывалось из рук, засновало по пустоте, и Рэй увидел сказочный замок, увидел юношу и злого колдуна. А теперь? О чем он спросил теперь, перед этим жутким сном про гробницу и кол? — Невеста. Пока он по клубам разъезжает, как там его невеста, в порядке ли она? — прошептал Рэй и остановился у ворот. Все было как прежде: та же цепь, тот же замок, та же забытая богом гипсовая кадка с остатками каких-то цветов. Рэй осторожно подошел к ней, присмотрелся. Под иссохшими стеблями так и торчал едва заметный холмик. В голове вспыхнула белая улыбка, зазвенела сережка-сорока. В тот раз Рэй не сразу понял, что человек звал именно его. Он, собственно и не звал: только кивал ему и махал руками. Рэй почти сразу отвернулся. Мало ли зевак ходит по улицам. Наконец, человек дернул на себя замок, закричал звонко и громко: — Хозяйка! Рэй не дал боли развернуться, сразу рванулся к воротам. — Что ты пришла сюда, ведьма поганая, орешь благим матом! — зашипел он на языке, которого никогда не знал. — Не хозяйка я больше! Ничему не хозяйка. Сорока пожал плечами. — Ну, ты ж отозвался, — бросил он по-английски. Рэй тряхнул головой. Остатки неведомого языка пощекотали нёбо и растаяли без следа. — Вэл к тебе который день войти не может, — проговорил Сорока, доставая побитую сигаретную пачку. — Изводится мочи нет. С лица весь спал. Рэй молча коснулся метки на груди. Сорока отвел глаза. — Там крест, — сказал Рэй тихо. — Мне над окном крест прибили. Я дотянуться не могу. Там гвозди. Сорока хмыкнул облачком сизого, вонючего дыма. Рэю показалось, что дым пах матросским табаком. — Ну, эта печаль поправимая. Держи. На ладони Сороки лежал нож со слегка изогнутым лезвием, похожим на клюв хищной птицы. Никаких украшений на нем не было, нож был той безупречной простоты, которая бывает только у самых лучших вещей. — Держи-держи, хороший нож, в младенческой крови купаный, — зауговаривал Сорока, протискивая рукоять между прутьев. — Рукоятка из косточек. Им хоть просфоры режь, не затупится. «Не затупится», — повторил Рэй про себя. В голове снова проступила пещера, дождь, прохладная сталь у груди. Рэй отшатнулся. Закачал головой. — Я не могу. Мерзость это. Богохульство. Сорока скорчил жуткую рожу. — Богохульство! Тебе что, галилеец мертвый дороже живого Вэла? Лезвие весело блеснуло между его пальцев. — Решай живее, пока санитары не увидели. В той кадке спрячь, там не найдет никто. Рэй колебался недолго. Меньше, чем ему хотелось. Рукоятка сама скользнула в руку. Полированная кость согрела кожу. — А что, пытошник твой так и ходит к тебе? — спросил Сорока, пока Рэй присыпал нож землей. — Ходит, — ответил Рэй неохотно. — Мочи от него нет никакой. Сорока прищелкнул языком. — Его всегда можно превратить во что-нибудь. В крысу например. А потом пришел доктор, велел Рэю уйти. «Он же взял приглашение. Он же, скорее всего, пошел… — подумал Рэй, качая головой, и поплелся по дорожке дальше. — Остается надеяться что Твой народ его не слишком заест». Он добрался до самого заросшего угла, отогнул ветку кривой ели. Под ней, среди хвои и теней, стояла статуя чихающего фавна. Рэй понятия не имел, зачем беднягу изгнали сюда от товарок-нимф. «Скорее всего, чтобы не пугать особо чувствительных больных», — подумал он, глядя на сморщенный мраморный нос. Он наткнулся на эту статую случайно, вскоре после того, как доктор повесил крест. Тогда по постаменту ползали мотыльки с черепками на крылышках. Рэй подумал, что это лишнее, что это совсем не нужно, что он и без таких подарков обойдется. Услышал, как что-то зашуршало за оградой. Черный коточек с белой манишкой посмотрел на него, медленно моргнул. «Бери, милый. Хоть так. Хоть что-то, — прошептал едва слышный голос. — Потерпи. Уже скоро». Рэй повиновался. Рэй поверил. Сегодня на постаменте дремали стрекозы. Рэй бережно собрал их и переложил в нагрудный карман. — Спасибо, — прошептал он, зажмурившись. В груди стало тепло, как-то бархатно. Значит, Хозяин услышал, Хозяин знает, Хозяин пошлет в следующий раз что-нибудь еще. — …голодно не будет тебе, — повторил Рэй и поплелся обратно к лечебнице. Он услышал голоса еще у поворота, нахмурился. У парадного входа толпились люди, — удивительно молодые, все мужчины, все в слегка небрежных костюмах, — окружали бледного человека с кудрявой бородой. Рядом с ним на ступеньках стоял легонький на вид чемодан. «Тот художник. Тот, который фотографировал. Я ведь так с ним и не поговорил», — подумал Рэй, но ближе подходить не стал. Какой-то молодой человек прижал Эйтауна к себе, подержал его в объятьях чуточку дольше, чем следовало, и отпустил, похлопав перед этим по плечу. «Осторожнее, что вы, в самом деле, совсем уже не боитесь ничего…» — подумал Рэй сердито и поднял глаза на приоткрытую дверь. Перед ней стояли четверо: доктор, какой-то еще седой джентльмен, бесцветная девушка с очень светлыми глазами. Рэй невольно задумался, приходилась ли она доктору сестрой. «Нет. У него нет ни сестер, ни братьев, он сам об этом говорил», — вспомнил Рэй. Девушка держала под руку молодого человека: темноволосого, сутулого, с загнанными глазами. Что-то шевельнулось в груди. Рэю вспомнились леса, замок, бьющийся огонек в башне. — Кто это? Кто этот человек? Он не из снов. Ты его знаешь? — спросил Рэй одними губами. На этот раз ему никто не ответил. Рэй подождал, пока эти четверо не ушли, пока не растаяла толпа. После этого он вернулся в свою комнату, улегся на койку. — Этот молодой человек. Я хочу знать про него, — прошептал он, закрыв глаза, и пустил веретено плясать по темноте.

***

У него жутко зудит голова. Несвежая рубашка липнет к спине. Ему совсем не хочется пить. Он знает, стоит ему только подумать о голоде или жажде, и в следующей комнате окажется графин, или прекрасно накрытый стол. Он не знает, сколько уже кружит по этому замку, все равно заводит часы так часто, как может. Он не знает, сколько времени потерял в приступах беспамятства. Иногда он останавливается, чтобы повязать где-нибудь лоскут рубашки, или сделать запись в блокноте. В его самопишущем пере кончаются чернила. За все это время лоскуты попадались ему только пару раз, значит, он на верном пути. Более-менее. «Если конечно эти существа их не отвязывают, когда ты уходишь», — говорит ему что-то. Он не слушает, идет дальше по мраморным плитам, поднимает голову. Над ним вверх ногами висит безумная лестница, висят запертые двери, те самые, в которые он ломился совсем недавно. Что-то шуршит за спиной. Будто бы чужие шаги. Он останавливается, прислушивается. Звук тут же исчезает. Он идет дальше, стараясь смотреть себе под ноги. Впереди маячит приоткрытая дверь. Его тень двоится. Он понимает это уже на половине пути. У него холодеют руки. За спиной подпрыгивает тихий, хитренький смех. — Пой-ма… Он несется к двери, дергает на себя ручку. В этой комнате он был. Точно был, он узнает этот комод, ковер с бессмысленным, будто бы потекшим узором. Ножка стола щетинится лоскутами. Их штук двадцать, если не больше. «Смеются, — думает он. — Они надо мной смеются». Он опускается на колени. Он плачет. Мир закрывают мягкие коричневые ладони. — Поймала! — звенит кто-то за спиной. Пол осыпается под ними. Он падает навзничь, на мягкую перину, так и не открывает глаза. Кто-то садится на него верхом, склоняется к лицу. Все застилает запах чужих волос, сладкий и пряный. — Поймала тебя! Он кивает. Он сам расстегивает воротник, отворачивает голову. Он почти не чувствует, как клыки прокалывают кожу. Так и лежит, пока девушка… Пока существо на нем урчит от удовольствия. Ее ресницы щекочут ему горло. Наконец, она напивается досыта, ложится рядом. Обнимает его со спины. Он нехотя открывает глаза. Он точно в покоях этих женщин, этих сестер, но ничего дамского в нем нет. Он лежит в каком-то алькове, отгороженном от мира занавесками из золотой парчи. Занавески приоткрыты, и он видит остальной зал: письменный стол, квадратную площадку, диванчик в углу, у камина. По площадке мечется женщина в мужском наряде для фехтования. Стальной рыцарь с трудом парирует ее выпады. Наконец, шпага впивается в эмалевое сердечко на его груди, и по рыцарю бежит дрожь. Латы со звоном осыпаются на пол. Внутри ничего нет. Женщина отряхивает короткие волосы, вытирает шпагу. — Скажи Вэлу заклятие сменить. Эта ветошь, — женщина пинает стальной шлем. — Совсем медленная стала. — Или это ты стала больно резвая, — говорит с дивана полуседая дама в очках. Кажется, она что-то читает. Женщина фыркает. — Надеюсь, в этом его Лондоне будет повеселее, — говорит она и втыкает шпагу в резную подставку. И шпага и латы исчезают без следа. Комната сжимается, как кулак. — Будет чем заняться, — женщина сладко жмурится. — Девицы. Фехтование. Дама в очках со вздохом перелистывает страницу. — А пофехтовать придется не понарошку, и не только тебе. Если я правильно все поняла, его пророк сейчас торчит именно там. В Лондоне. Кто-то ворочается у него за спиной, приподнимается, упершись локтями ему в ребра. Он морщится, но молчит. — Серьезно? Сейчас? — восклицает их младшая так, что у него закладывает уши. — Сейчас, — кивает дама в очках. — В самое неудобное время. Женщина барабанит пальцами по бедрам, недовольно щелкает языком. — С самыми неудобными правилами. Чтобы я еще раз согласилась на какое-то идиотское пари. Она шагает к алькову, отодвигает занавеску. — Напилась? Я тоже хочу. Младшая перескакивает через него легко, как кошка, бежит в другой угол, где ее дожидается ярко освещенный столик с рукоделием. Он не успевает разглядеть, за что именно она принимается на этот раз. Женщина склоняется к нему, открывает рот. Он замирает, зажмурившись, он задыхается от запаха ее пота… Он чувствует толчок между лопаток. Каменный пол впивается в колени. Рэй открывает глаза. Женщина застывает, приоткрыв рот, как сломанная часовая фигурка. Темноволосый молодой человек поворачивает голову, смотрит на Рэя удивленно. — Кто… — хрипит он голосом кого-то, кому уже много дней не приходилось говорить. — Кто вы? Рэй не отвечает, отшатывается, нащупывает сонное веретено. Нить лопается с треском.