Негатив пророка

Боль пропадает. Она не помнит, когда. Наверное, она пропала, когда лезвие пробило ее горло и застряло в обивке. Да, была просто вспышка боли, а потом ничего, абсолютная бестелесная пустота. Это и правда было милосердно. Края ее темницы белеют. Она чувствует жар, слышит, как свинец вытекает на пол капля за каплей. Она пытается повернуться, застонать. Наконец крышку приподнимают. Она видит золотистую лампу, чью-то бородатую лысую голову. «Сторож? — догадывается она. — Расхититель могил? Что он здесь делает? Он тоже пришел, чтобы…» Голова отплывает в сторону. Знакомое лицо проступает рядом, моргает растерянно, будто бы испуганно. Существо… Впрочем, она уже не уверена, как его называть. «Князь. Ты можешь называть князем», — подсказывает ей что-то. — Мда. Это, конечно, наверняка, — посмеивается он неуклюже, отставляет лампу и набрасывает покрывало на гроб. — Благодарю вас, сэр. Соберите цветы и весь этот… мусор, и можете идти. Купите себе выпить, ладно? Вам приснился жуткий кошмар. Тон у него ровный, серебряный. Кэтти почти завидно. Когда она пыталась звенеть на Артура, ее голос дрожал, как у испуганного котенка. Сторож уходит, шаркая ногами. Князь вновь поднимает покрывало и закатывает рукава. — Это будет неприятно. Он открывает ей рот, достает чесночные цветы один за другим. — Пожалуйста, моргни дважды, если в горле что-то осталось. Она моргает один раз. Князь кивает и принимается за ее грудь. Его пальцы ныряют в плоть вокруг кола, расшатывают его, как зуб. Кэтти почти рада, что ничего не чувствует. Наконец кол падает на пол. Князь склоняется к ране, разглядывает ее со вздохом и достает что-то из кармана: золотую табакерку, полную черного порошка. Кэтти чувствует запах аниса, запах леса и дыма. В голове гудит. Князь складывает разбитые кости, втирает в них пригоршню порошка. Что-то шипит, будто бы пузырится. Князь отворачивается от облачка вонючего дыма. Когда дым рассеивается, целые ребра блестят среди красноватой плоти. «Они немного похожи на мамин кринолин», — думает она, следя за его движениями. — Там же не осталось осколков? Нет. Ей кажется, что нет. Князь кивает и прижимает к запястью коготь. Кэтти холодеет, хотя, казалось бы, ей уже некуда холодеть, все тело кажется охапкой колотого льда. «Нет, — думает она. — Пожалуйста, не снова…» Князь морщится и вытягивает из разреза светящуюся лиловую нить. Он прокалывает кожу вокруг раны, затягивает ее, как корсет, завязывает нить узелком, склоняется, чтобы перекусить. Кэтти совсем не нравится ощущение его губ рядом с кожей. Князь зачерпывает еще немного порошка, втирает в шов. Еще одно облачко дыма поднимается к потолку. На ее груди теперь белеет шрам в виде то ли неровного ромба, то ли арабской звезды. — Шрам останется, тут уж ничего не поделаешь, — говорит князь, вытягивая еще одну нить, и подносит коготь к ее шее. — Так, а вот теперь будет немножко больно… Кэтти знает. Кэтти потерпит. Он приучил ее терпеть. Через несколько минут князь отстраняется. — Постарайся сесть, хорошо? Она не чувствует ничего необычного, когда садится. Так, дыхание слегка перехватывает, да побаливает горло. Кэтти осторожно застегивает платье, натягивает покрывало на плечи, пока князь собирает свои вещи. Старый саквояж шлепается на землю, звякает железными уголками. Спокойный, как у проповедника, голос плывет над ней, пока кто-то копошится в инструментах. — Они все меня ненавидели, — шепчет она. — Что ты сказала, ягодка? Она смотрит на него со злостью. — Они все так меня ненавидели. Голос дрожит. У нее нет сил отбиваться, когда князь обнимает ее. По разуму расползается знакомая дымка, и Кэтти знает: ей нужен этот покой, любой покой нужен, потому что любви в этой твари нет. Не к ней. Так, разве что легкое раздражение, страх, может быть, или… …мрачный долг. Она не плачет. Она воет, как зверь, кричит ему в грудь: — Зачем ты сделал это со мной? Зачем меня проклял? Почему оставил меня им? Князь гладит ее по голове, говорит мягко: — Сейчас не лучшее время об этом думать, девица, ягодка… Она поднимает глаза. На этот раз вместо струн в груди звенит что-то тонкое, раздвоенное, как щипцы. Она шарит по его разуму в поисках ответа. — …говорит, это мрачное и эгоистичное хобби. Так вот красоту пришпиливать. Князь молчит. Улыбается, перекатывая эту идею в голове. — А почему бы, собственно, нет? Кэтти сжимает кулаки. Продолжает слушать. — Мелочевка это все, сам знаю, что мелочевка… Чьи-то пальцы касаются круглой стеклянной шкатулочки. Внутри, на куске ваты, лежит восхитительно красивая бабочка. На стене, на бесконечных картонных квадратах, тоже бабочки, но потусклее, с булавочными головками на брюшках и крыльях. — Вот я тоже так подумал. Хоть какое-то послание потомкам. Что в такой-то день я, Рэй Мериотт, красоту увидел. В руках держал… Она касается своей груди, чувствует шрам под тканью. Князь рычит. Его глаза чернеют, лицо искажается от злобы. — Не трогай. Она послушно замирает. Он берет себя в руки. — Это невежливо, юная леди, — говорит он строго. «А то, что ты сделал, было очень вежливо?» — думает она зло. Князь делает вид, что не слышит. — Теперь попробуй встать, только медленно, иначе у тебя закружится голова. Она в принципе может закружиться, тебе все-таки перебили позвоночник. Иди помедленнее. И, пожалуйста, не пытайся протиснуться сквозь решетку. Ты устала, а путь у нас неблизкий. Кэтти качает головой. — Я никуда с тобой не пойду. Князь склоняет голову набок, улыбается. — Ты предпочтешь бродить по кладбищам в одиночку? Или в компании твоих молодцев? Она вздрагивает. — Я устала, — шепчет она еле слышно. — Я не дойду. — Если совсем устанешь, я превращу тебя в летучую мышку и понесу в кармане. «Звучит так, будто говорит с ребенком», — думает она, опирается о стенки и поднимается из гроба.

***

Он проснулся в пустой комнате, вгляделся в потолок. «Она жива, — подумал Рэй, морщась от лепнины с купидонами. — Кэтти жива. Нужно найти этого кузена-жениха. Нужно рассказать». «Да, рассказать, чтобы они во второй раз ее прирезали», — хмыкнул голос Сороки. Риск был. С этим Рэй спорить не мог. Он нахмурился на пустую Робертову кровать, выбрался в коридор. Никого из их компании он не нашел, сколько ни шатался по этажу. Пришлось довольствоваться стареньким слугой. — А, господа уехали по делам, только господин профессор остался. Просили вас не будить. Сказали, к вечеру вернутся, — сказал слуга на удивление учтиво. «Видно, он не знает, кто я и откуда», — подумал Рэй, кивая. — А что насчет юной леди? — Юная леди у себя в комнате, с профессором беседует. Они очень просили их не беспокоить. Когда слуга предложил ему завтрак, Рэй пробурчал, что это было бы очень славно, но спустится он попозже, вместе с остальными. Слуга все понял и отправился вниз, в столовую, звенеть серебром и фарфором. Собачий лай вторил ему. «Интересно, часто тут что-нибудь разбивают с такой прорвой собак?» — подумал Рэй и прошел к комнате мадам Бауэр. Свет, падавший из-за двери, был ему знаком. Он уже видел эти золотистые прожилки, ползущие цветочные тени. Рэй затаился в коридоре, пригляделся. На кофейном столике стояла та самая лампа с резным абажуром. Шторы были опущены. Мадам Бауэр сидела в кровати. Глаза ее были закрыты. Руки были привязаны к кровати ремнями. Профессор Викандер творил над ее лбом что-то больше похожее на магические пассы. «На кой черт девочку-то гипнотизировать? И путы зачем?» — возмутился Рэй. Профессор Викандер тем временем закончил с пассами, уселся на краешек кровати и взял мадам Бауэр за запястье. — Так-с, отлично, — прошептал он, считав пульс. — Вы слышите меня? Между бровей мадам Бауэр легла морщинка. — …да, — сказала она неуверенно. — Замечательно. Вы чувствуете мою руку? — Да, я… чувствую. — Откройте глаза. Смотрите на лампу, только на лампу, не отворачивайтесь. Мадам Бауэр открыла глаза, вгляделась в лампу из-под полуопущенных век. «Вот, значит, как оно выглядит со стороны», — осознал Рэй. Профессор Викандер отошел к кофейному столику, встал так, чтобы не загораживать лампы. — Итак… Что вы чувствуете? Где вы сейчас? Веки мадам Бауэр опустились, поднялись снова. Это повторилось раза три, причем каждый раз глаза ее оставались закрытыми чуть дольше. — Я повторяю, где вы… — Я прекрасно вас слышу, господин профессор. Нет никакой нужды повторять. Она говорила все это, зажмурившись, чужим бархатным тоном. Рэй похолодел у двери. — Мадам Бауэр? Она открыла один глаз, насмешливо покосилась на Викандера. — Вы прекрасно знаете, что сейчас ее здесь нет. Поэтому и затеяли весь этот цирк с фонариком. Не спорю, идея подслушивать через нашу связь неплоха… Профессор опустил руку в карман, но ничего доставать не стал. Мадам Бауэр заметила, улыбнулась довольной сытой улыбкой. — …но вводить человека в транс после такого потрясения? — Она потянулась, насколько позволяли путы. — Все равно что валять в грязи раненого бойца. Мало ли что может проскользнуть внутрь. — Это вы. Я знаю, что это вы, — сказал профессор сурово. Мадам Бауэр склонила голову набок. — И кто же я, по-вашему? — протянула она нараспев. Профессор Викандер достал из кармана крестик на серебряной цепочке. — Тот, кто называет себя князем, — сказал он, выставив вперед крест. — Отец всей этой нечисти, которая ходит по Лондону. Терзатель душ человеческих. Мадам Бауэр поморщилась на крест, запрокинула голову. — Высокопарно-то как, — сказала она, поглядывая на лепнину. Ремни упали на одеяло, как мертвые змеи. Профессор Викандер невольно шагнул назад, но мадам Бауэр ничего не сделала. Она просто подняла с прикроватного столика несколько шпилек и принялась собирать волосы в пучок. «Нет. Это не мадам Бауэр держит шпильки в зубах», — подумал Рэй, следя за движениями бледных рук. — На вашем месте я бы убрал эту вещицу, — пробормотал Вэл, не разжимая чужих зубов. — Ну или, по меньшей мере, к девочке бы с ней не подходил. Хватит с нее ожога. Профессор поднял крест выше. — Вы вынудили меня использовать гостию. Этот ожог — дело ваших рук. Вэл прищурился. — Вот как. Так что же вы хотели выведать, пока ваши молодчики вгоняют кол в сердце моей сестры? В его голосе прорезалась сталь. «Вот, значит, для чего ты подлатал Кэтти, — понял Рэй. — Сестре на замену». Вэл вздрогнул, посмотрел было на дверь, но тут же вернулся к профессору и лампе. — Это неважно. Я сделал глупость. Я признаю, что сделал глупость, — сказал профессор, качая головой. Вэл серьезно закивал. — Достойный уважения навык. Особенно в вашем возрасте, — он посмотрел куда-то вниз. — Вы бы хоть дали ей позавтракать перед гипнозом. У нее в животе урчит. Профессор захлопал по карманам, нахмурился, как человек, забывший дома бумажник. Наконец он выругался по-немецки и посмотрел на письменный стол. На самом его краю лежал пузатый стеклянный пузырек. Вэл заметил его взгляд. Не шевельнулся. Он так и сидел под одеялом среди подушек, пока профессор вышагивал по комнате, подбирал пузырек, доставал из него пробку… — Может быть, вы хотите у меня что-то спросить перед экзорцизмом? — поинтересовался Вэл, расправляя кружева на чужих манжетах. Профессор подошел к кровати вплотную. Все заслонила его спина. — Вопрос всегда один, — сказал профессор, опустив голову. — Почему она? Почему ее подруга? У вас ведь были другие… Блюда. Вэл округлил глаза. — Блюда? — Этот мальчик-художник. Этот душевнобольной. Разве с такими вот, пропащими, не слаще? Вы могли бы свести их обоих в могилу, и никто бы ухом не повел. Решили бы, что сифилис… — профессор запнулся, покачал головой. — Господи, что я такое несу? А если вам вдруг захотелось чистоты, в Лондоне ведь тысячи девушек. Зачем так присасываться к этим двум? Вэл молчал долго. — С пропащими, значит… — прошипел он, наконец. Шторы с грохотом сорвались с окон. Абажур вспыхнул, сгорел дотла. По воздуху поплыли клочья пепла. Профессор отшатнулся. Не вскрикнул. Тело мадам Бауэр поднялось на колени, вскинуло над головой руки. Пальцы ее были сцеплены в замок. На коже вздулось что-то, вроде бы царапины. «Нет, не царапины… Письмена», — понял Рэй, но разобрать их не мог. Тень мадам Бауэр зашевелилась, дробясь, почернела, и вот уже по изголовью раскинулись несколько пар крыльев. — Не ваши женщины приманили меня. Тебе не поможет святая вода, и венки не помогут. Ты не сможешь драться со мной, старик. Даже сейчас. Голос был его, настоящий Вэлов голос. Рэй невольно коснулся груди. Викандер наконец-то вспомнил про пузырек, обрызгал кровать крест-накрест. Вэл закричал, задергался в стороны и тут же крик его задрожал, превратился в странный жужжащий смех, будто там, под одеялом хохотал целый хор. — Кто ты? — профессор снова мотнул пузырьком в сторону. — Именем Господа нашего, кто ты? Тело мадам Бауэр вытянулось в кровати, усмехнулось открытым ртом. — …кто приходит ко мне. Веселый дух, искра сомнения в душах жен и наложниц… — сказал пожилой женский голос. Профессор побледнел. «Его мать? Или жена?» — подумал Рэй. — …еще одна капля опиума. Совсем маленькая, это же не считается… — застонал кто-то молодой и басовитый. «Тот художник», — понял Рэй. — …безымянный корабль, причаливший на рассвете, — отчеканил голос типичного газетчика. Викандер плеснул остаток святой воды ей на грудь. Голоса захлебнулись хохотом и замолкли. Рэй отошел от двери, вернулся в их с Робертом спальню. Он знал, что мадам Бауэр еще долго не проснется, что завтрака не будет. Кудель ткнула его в бок, тихонько, как побитая собака. — Сестра, — прошептал Рэй, поглаживая ее осторожно. — Как там Вэлова сестра? Кудель заерзала, будто бы ощетинилась. — Не можешь, да? Потому что она не человек? Потому что она умерла? Кудель подпрыгнула, толкнулась ему в ладонь. — Хорошо. Тогда Кэтти. Вернемся к Кэтти… Кудель пропала в темноте, прежде он успел договорить.

***

Из-под двери падает свет. Она дрожит на диване под своим покрывалом. Прислушивается. — Вэл, это уже ни в какие ворота не лезет! Сколько ей? — Девятнадцать, если я все правильно понял. — Девятнадцать! Чудесно! Ты что-то скачешь из крайности в крайность в последнее время. Девятнадцать и пятьдесят девять! — Не приплетай сюда его. Вторая дверь скрипит. Девушка с сигаретой в зубах проходит в гостиную, морщится от голосов за стеной. Вид у нее такой, будто она только что вернулась с прогулки: волосы растрепаны, примяты в тех местах, где она прикалывала к ним шляпку. На юбке белеет дорожная пыль. С жилетки свисает цепочка для часов. — Это надолго, — говорит девушка, прикрывая дверь, и присаживается рядом с Кэтти. Кэтти не двигается. Ее почти не удивляет девушка с сигаретой и цепочкой для часов, она почти их не замечает. Она замечает, насколько эта девушка похожа на князя: тот же тон кожи, те же длинные ресницы, тот же тонкокостный профиль. — Мне очень жаль, — голос у девушки тоже знакомый, мелодичный и звонкий, она почти высвистывает некоторые слова. — Я попросила служанку набрать тебе ванну. Платье одолжим. Кэтти кивает, стараясь не краснеть. От мысли о том, чтобы носить платья этой девушки, в груди проступает что-то жаркое и щекотное. «Как с Линой, — шипит ей что-то полузабытое. — Совсем как с Линой, распутное ты суще…» Девушка достает из кармана крошечный медный колокольчик, звонит в него несколько раз. Служанка появляется сразу же — бледная худая женщина с самыми синими глазами, которые Кэтти когда-либо видела. Служанка улыбается, и Кэтти видит кончики клыков за ее губами. Ее отводят в ванную: огромную, на удивление теплую комнату, полную ковров и японских шелковых ширм, расписанных цветами и пушистыми котами. Служанка раздевает ее почти незаметно. «Наверное, она тоже как-то меня подзаколдовала», — думает Кэтти и опускается в теплую воду. Вокруг волос расползаются коричневато-алые облачка. Она отворачивается, стараясь не думать о том, кто потом будет все это вымывать. Рядом с ванной стоит мраморный столик, больше похожий на миниатюрную лабораторию какого-то безумного ученого: пятна диких цветов, крошки жемчужной пудры, золотые мазки. Служанка показывает ей пузырьки один за другим, объясняет, что нужно. Каким-то чудом Кэтти все запоминает. — Звоните, если понадоблюсь, — говорит служанка, кладет медный колокольчик на столик и исчезает. Кэтти поднимает губку со столика и принимается за дело. Вымывать из волос спекшуюся кровь та еще морока. Она выбирается из ванной, заглядывает за ширму. На скамейке вместо ее платья лежит отороченный мехом халат. Надевать его без корсета и сорочки немного странно, но Кэтти не возражает. Он бы сейчас все равно не смогла зашнуровать его сама, а звать эту их служанку ей совсем не… Служанка появляется неведомо откуда, хмурится на ее волосы. — Юная леди, так не пойдет, — приговаривает она, посыпая ее волосы какой-то желтоватой пудрой из одного из пузырьков, собирая их без единой шпильки. В воздухе пахнет горячим песком. Через пару минут служанка отводит Кэтти в чью-то спальню. У одного из шкафов девушка с сигаретой разглядывает ее платье и пробитый корсет. Рядом, на пуфе, лежит портняжная лента. «Она же не…» — думает Кэтти, и тут девушка оборачивается к ней с улыбкой. — Чудесное вечернее платье. — Подвенечное. По лицу девушки пробегает тень, исчезает сразу же. Кэтти почему-то кажется, что тени в принципе ее лица не любят. — К чертям порвали! — девушка прищелкивает языком. — Ты не волнуйся, я знаю в городе одного портного-миряка, из бассарид который. Он все мигом починит, будет лучше, чем было. Кэтти понятия не имеет, что такое «миряк», и про «бассарид» она никогда не слышала. Она надеется, что это какой-то клуб. Если у портных, конечно, есть клубы. Девушка откладывает корсет, открывает платяной шкаф. — Насчет корсета, я уже отослала срочный заказ. Свой не дам, он тебе в бедрах узковат будет. А что до платьев, можешь взять что-то от Най. Их тут, наверное, несколько дюжин, всех возможных фасонов и расцветок. Таких тканей Кэтти не видела никогда. Здесь есть светлячки, вплетенные в кружева, шелковые тигры, райские птицы. Она касается чего-то похожего на муслин. Кончики ее пальцев находят только жесткий бархат. «Боже, неужели ты правда такая пустая, глупая такая, неужели тебя можно купить кучкой тряпья, неужели ты…» Девушка хмурится. Последняя мысль останавливается на полуслове, как запись фонографа. — А Най не огорчится, что я ее платье взяла? Девушка смеется невесело. — Нет. Най уже не огорчится. Кэтти кое-как выбирает что-то кремовое с перламутровыми цветами на юбке. Служанка заглядывает в комнату, кланяется, говорит, что ужин их ждет. Пояс выпадает из рук. Кэтти помнит свои последние ужины — кудрявые, беззубые. «Они что, разложат кого-то на столе? — думает она, кое-как завязывая пояс. — На четверых же не хватит, так что же они…» Она, не медля, следует за девушкой вниз, просто из вежливости, просто чтобы не злить… Она видит еду. На столе нет ничего живого: разделанная птица по-китайски, густой, почти черный соус с ягодами, картофельное пюре. Все немножко роскошнее, чем она привыкла, накрыто чуть более искусно. «Вполне в духе знатной семьи», — думает она. Над синеватой горелкой булькает что-то похожее на медный кофейник. У Кэтти текут слюнки. — А мне можно? — Что можно? — удивляется девушка. — Можно есть… еду? Служанка всплескивает руками. — Вы что, все это время жили на голой крови? Она накладывает на тарелку Кэтти всего понемножку, снимает кофейник с огонька, наклоняет над чашкой. В нее течет что-то красное. Комнату наполняет знакомый железистый запах. Кэтти подносит чашку к губам, стараясь не рычать. «А эта на вкус другая. Не такая приторная», — думает Кэтти, качая первый глоток на языке. Они возвращаются. Князь и, наверное, еще одна его сестра: леди того же возраста, в густо-зеленом домашнем платье. В ее волосах кое-где поблескивает седина, но лицо кажется странно молодым, несмотря на очки. — Как вас зовут? — спрашивает леди. — Кэтрин… Кэтрин Клифф. Леди кивает, больше ничего не говорит. Девушка с цепочкой усаживается за стол, принимается рассказывать про того таинственного портного. Кэтти почти ничего не понимает, но все равно старается улыбаться. Князь на нее не смотрит. Уходит первым. Кэтти облегченно вздыхает. После ужина она возвращается в спальню, переодевается в чистую ночную рубашку… Старается не смотреть на записку на подушке. «Надо. Ты же понимаешь, так надо. Ты же воспитанная девушка», — говорит знакомый женский голос. Кэтти не помнит, чей, все равно слушается, открывает конверт. «Моя драгоценная сестра считает, что мне стоит извиниться. Если бы Вам этого захотелось, я мог бы разыграть какое-то великое раскаяние, но я чувствую, что никому из нас это совсем не нужно. Я просто хочу, чтобы Вы знали: в моем выборе не было Вашей вины или греха. Я не питаю к Вам ни привязанности, ни злобы. Однако как существо, которое пытается быть джентльменом, я обязан возместить причиненный ущерб. Мы с моими сестрами гарантируем Вашу полную безопасность. Поскольку Вы, во всех возможных смыслах, плоть от нашей плоти, кровь от нашей крови. В.» У нее нет сил злиться. Больше нет. Вместо злости в голове проступают холодные кладбищенские дороги, деревья того парка, вечное знание, что нужно прятаться, нужно молчать, лица ее любимых, когда они… Кэтти качает головой. Она думает о ванной и платьях, о спокойном сне, о пище, за которой не нужно охотиться. Она устраивается в кровати, закрывает глаза. «Я принимаю ваши извинения», — думает она, чувствуя, как где-то в доме загорается лиловый огонек. Она услышана.

***

Он проснулся ближе к закату. Внизу, у лестницы, оглушительно лаяли собаки. Рэй выглянул за дверь. — …это на целую вампиршу и несколько ящиков меньше. Прекрасная работа, господа! — воскликнул профессор. Никто ему не ответил. «Мда, что-то без огонька твой отряд воительствует», — подумал Рэй и вернулся в комнату. Роберт поднялся к нему минуты через три. Захлопнул за собой дверь, запер ее на ключ. «А тебе-то ключа никто не дал», — шепнул Сорока. Рэя это не особо интересовало. Он сжался на кровати, делая вид, что читает профессорскую библию. Роберт тем временем протопал к кувшинчику и тазу, умылся и замер, глядя в мутную воду. «Нет, так нельзя, — подумал Рэй и закрыл библию. — Надо все-таки с ним поговорить». — Доктор? Роберт обернулся. Он молча прошел к Рэю, уселся рядом, положив голову ему на плечо. Рэй сжал его руку. Чужие пальцы выпутались из его хватки, поползли вверх по бедру. Роберт извернулся и крепко поцеловал его в шею. — Роберт… Он тряхнул головой из стороны в сторону, не глядя, сложил на тумбочку очки. — Тише, Рэй. Пожалуйста, тише. Рэй дернул рубашку вниз. Чужая рука недовольно хлопнула его по костяшкам. — Доктор, у вас друзья за стеной… — Они на первом этаже. Они не слушают. Роберт поднял голову. Глаза у него были пустые и тусклые, совсем как тогда, в ночь с бурбоном. — Давайте без пререкательств, хорошо, — сказал Роберт, разводя концы его рубашки. — Вы не представляете, через что нам пришлось пройти… «А что такого, вам-то всем терзать молодых девушек не в новинку уже, руку-то все набили…» — подумал Рэй и тут же прикусил язык. Нехорошо так думать. Даже когда лезут. Рэй плюхнулся на кровать поверх одеяла, не раздеваясь. «Сам снимай, — подумал он, сложив руки по швам. — Тебе же надо». Роберт все понял, шустро разобрался с пуговицами его брюк, стянул штанины куда-то в кроватные дали. Рэй не смотрел. Ему это зрелище уже порядком надоело. — Я быстро, — прошептал Роберт, отставив что-то к подушке. — Нас скоро ужинать позовут. Рэй молча отвернулся. Глаза сами поймали золотой замочек в виде цветка. Среди одеяльных складок баночка камфоры выглядела почти уютно.