Негатив пророка

Тук-тук-тук. Кто-то стучал по глине пальцем. Он уселся, зевнул во весь рот. Эхо прокатилось по кувшину и вылилось на остывающие белые камни. Солнце клонилось к морю. В городе потихоньку холодало. — Выходи давай! Пирог проспишь. Он высунулся из кувшина, щурясь от света. Она стояла перед ним с небольшой корзиной наперевес, улыбалась во все зубы. Хитон на ней был праздничный, прозрачный и алый, как маковый лепесток. Предплечья обхватили золотые браслеты в виде морских волн. — Пришла таки, богохульница, — сказал он и снова зевнул. — Не казнили, значит, тебя. Она достала из корзины кувшинчик, повела им из стороны в сторону. — Как видишь. Что, отметим? Он прищурился на оплывшую восковую печать. — Что там у тебя? — Вино десятилетнее. Для такого случая хранила. Он уселся на пороге, протянул к ней руки. — Давай сюда вино и пирог давай. Сама только не лезь. Изгваздаешься еще. Она отдала ему все, присела, развязывая сандалии из вызолоченной ягнячьей кожи. «Такие даже этим ногам ничего не натрут», — подумал он, жуя. Пирог, между прочим, был хороший. С сыром и зеленью. Она сложила сандалии в опустевшую корзину, взялась за пояс. Хитон соскользнул с плеча. — Срамная, — пробурчал он, отворачиваясь. Она забралась к нему в кувшин, пристроив корзину у изголовья, плюхнулась на циновку. Можно было, конечно, обойтись и без циновки, но не с его костями. Он, все-таки, не молодел. Он притянул к себе ноги, чтобы дать ей побольше места, глянул через плечо на ту наготу, за которую местные дураки были готовы отдать последний обол. Ничего из украшений она не сняла. От ее тела все еще пахло благовониями, самым лучшим маслом, которое только можно купить у банщиков. «И не только благовониями», — подумал он, поглядывая на влажные русые кудри у нее между ног. — Так что у тебя там? Кроме суда? — сказал он, откупорил бутылку и отпил немного. Вино точно было десятилетнее. Вяжущее и сладкое, как финиковый сок. Она подняла руку, вгляделась в какое-то из своих колец. — Да вот, понимаешь, поклонник новый объявился, — сказала она небрежно. — На что похож? Она склонила голову набок, рассмеялась себе в плечо. — Все тебе скажи! Я вот скажу, а ты и в него говном кидаться начнешь, — она похлопала его по боку, куда дотянулась. — Ты ж как дите малое. Орешь, камнями кидаешься. Околесицу с курем ощипанным зачем устроил? — Ты не отвлекайся. Раз уж начала про нового мужика, так заканчивай. Он видел, как дрогнули уголки ее рта. — Ты же слышал, как тот суд прошел. Он нахмурился. — Слышал я, — сказал он, больше обращаясь к пирогу. — Как тебя перед народом голую показывали. Она улыбнулась тихо-тихо, зажмурилась, нежась. «Будто не на циновке грязной, — подумал он. — Будто в объятьях у кого». — Это он меня перед ними раздел. Пока его брат речь читал. Такого «он» у нее не было давненько. Оно шипело и млело над ее губами, как горб вечерней волны. — Ну да, на кой тебе тот, кто речи читает, — проворчал он, тупясь. Не ему полагалось сидеть с ней. Точно не ему. Она фыркнула, махнула рукой. — Что такое речи, простые слова. Они пота не стоят. Он там стоял, а я вот знала, что у него есть меч. Что если понадобится, он станет за меня драться. Последнее слово у нее вышло сладко и жадно. «Как у менады какой», — подумал он, невольно отсаживаясь. — Но не пришлось ведь? Драться? — Нет, они все и так поняли. Тот, кто на меня донес, конечно, жуть как зубами скрежетал. — Это который? Она сморщила нос. — Да был там один. Ревнивец. Обиделся, дескать, с него слишком дорого беру, а иных ласкаю бесплатно. Я тебе столько подарил, столько отписал, обязана ты мне. Что я ему, жена, чтоб быть обязанной? «Хорош ухажер», — подумал он и в два счета доел остаток пирога (завтракал он, все-таки, давненько). — А этому хотела б быть женой? — спросил он, выпутав из бороды самые крупные крошки. — Тому, который тебя раздел, чтоб мечом от ареопага прикрыть? Она расхохоталась по-настоящему, запрокинув голову. Ее ожерелье заискрило каждой бусинкой, будто тоже смеясь. — Ты с ума сошел! Где ж это видано, чтоб царевич на гетере женился? Он ведь иноземец еще. Он пожал плечами и протянул ей кувшинчик. — Тебе будто велика разница. Ты по похоти своей хоть за волка пойдешь. Или за сатира козлоногого. Она сделала пару глотков и отставила кувшинчик в сторону. Вдруг, присела, пригнув голову, обняла его со спины. «Напрыгнула, как кошка лесная», — подумал он, чуть не поперхнувшись. — Или вообще за тебя. Ты у меня самый постоянный из мужчин, — она звонко поцеловала его в щеку. — Постоянно бурчливый. А что, хочешь, буду тут с тобой жить в кувшине? Циновку твою в речке мыть? Он увернулся от винного смеха, щелкнул ее по носу. — Ага, мало мне других бед, будет еще бабенка. Бабенка-жабенка. Фрина уткнулась лицом ему в плечо, выставила вперед руку и очертила в воздухе круг. — Закажу тебе к свадьбе новую миску. Чтоб по краю узор из жабьих жоп. Выпуклых. Он не выдержал. Усмехнулся себе под нос. — Дура, — сплюнул он беззлобно. — Ей-ей дура. Она обняла его крепче, хохоча, повалила на циновку. — Послушай. Ты что, так и будешь их терпеть? Этих добрых людей? Этого доктора? Он вздрогнул. Глиняные стены будто запотели. — Он там уже встал. Смотрит на тебя. Стыдится. Потом завтракать пойдет, — сказала Фрина, опустив веки. «Нет, — понял он вдруг. — Ее зовут не Фрина и вообще это не женщина». Рядом с ним на циновке лежал молодой человек в красном шелковом халате. Человек, кажется, заметил, что его разгадали, улыбнулся. Теперь-то Рэй понял, что такое по-настоящему жемчужные зубы. Редкая жуть. — Уходи от них, — сказал молодой человек, накрыв руку Рэя собственной мягкой ладонью. — Как только пойдут охотиться. А если кто останется, Сорока же дал тебе нож… Рэй попытался отстраниться, отползти к горлу кувшина. Его руку сжали. —…он бьет без промаха. Уходи, или этот доктор так и будет уставать в тебя. Рэй нащупал веретено свободной рукой, ткнулся в него большим пальцем… …и проснулся. В комнате не было никого, время, скорее всего, было ближе к завтраку. Слышать, как в желудке бурчало после вина и сырного пирога, было странновато. «Уставать в тебя», — повторил он и спустился в столовую. В столовой пахло какао и поджаристым хлебом. Лорд Артур смотрел на пенку на своем кофе. Мистер Морис возился у камина с какой-то решетчатой штуковиной. Рядом с ним мадам Бауэр расправляла одежки плюшевому слонику. «У той девочки в спальне точно такой был», — подумал Рэй и уселся за стол. Мистер Бауэр посмотрел на него будто бы с подозрением, но все равно налил ему чашку водянистого горячего шоколада. Профессор спустился последним. Роберт маячил за его плечом. — Итак, господа, мы, конечно, можем и дальше прочесывать его дома, но что-то мне подсказывает, что наш противник уже в курсе наших планов. Я навел кое-какие справки и судя по всему он собирается сниматься с якоря. Возвращаться обратно в свое дикое княжество за лесами. — Но это ведь хорошо, — сказал мистер Морис, выкладывая на блюдо идеально прожаренные тосты. — Больше он тут никого не потревожит? Викандер хмыкнул. — Хорошо-то хорошо, вот только мадам Бауэр так и останется в его власти. Созданиям тьмы расстояние не помеха. И когда бы она не умерла, даже если это случится, через пятьдесят, или восемьдесят лет, она восстанет… Ну, вы понимаете меня. «А по его мнению она теперь тоже теперь создание тьмы?» — подумал Рэй, глядя как мистер Бауэр взял жену за руку. — И что мы теперь будем делать? — спросил лорд Артур, машинально намазывая масло на тост. Профессор шлепнул на стол свернутую карту. — Отправимся за ним, разумеется. Будем гнать его, пока у него не останется никаких сил творить зло, ни одной единокровной пособницы. «В раж вошел. Тоже мне, охотник Божий», — подумал Рэй, пододвигая к себе блюдце с сыром. — И когда же мы уезжаем? — поинтересовался Роберт. Профессор развернул угол карты, изогнул шею, вчитываясь в какую-то пометку. — Через неделю. Думаю, через неделю. За это время вполне можно все подготовить. Сегодня мы еще наведаемся в последнее его логово, а потом, думаю, можно будет уезжать. «На чьи, интересно, деньги», — подумал Рэй, пока джентльмены обсуждали планы на день, соглашались, что мистеру Мериотту в этом их последнем лондонском походе делать нечего, что им с мадам Бауэр лучше остаться в имении. После завтрака Рэй проследовал за мадам Бауэр в ее «кабинет» — всю ту же спальню, только теперь она была полна дневников, конвертов и черных фонографских цилиндров. Рэй присел на диван, достал какой-то блокнотик из горы на полу — судовой журнал того несчастного русского корабля. Вернее, его перевод. Рэй открыл его на случайной странице, вчитался. «ОН прячется в трюме». «ОН». Окаймленные ужасом буквы жались друг к другу, подальше от заглавной «Н». Та нависала над ними как эшафот. «ОН». Среди клякс и ужасного почерка, громоздких недопереведенных фраз. Слово подмигивало ему. Знакомая кошачья улыбка между строк. Желанный ненавистный гость. Машинка вдруг умолкла. Руки мадам Бауэр замерли на столе. Рэй увидел, как ее глаза наполнились слезами, тихонько вышел из комнаты и спустился в кухню за чаем. Старенький слуга собрал все быстро, положил на блюдца несколько продолговатых, пахнущих орехами кексов. — Она почти с рассвета на машинке стучит, — слуга нахмурился и покачал головой. — Вы не видели, она хоть за завтраком ела что-нибудь? — Почти ничего. — Вот-вот, я ей тоже говорил, что нехорошо, что на завтрак нужно хотя бы чашечку чая, яичко вареное, — затараторил слуга. — Да что там. Молодость. Солнечным светом питаются. Нам бы так, а? Рэй молча забрал поднос. Он вошел в спальню, только когда еле слышный плач замер за дверью. — Благодарю, — проговорила мадам Бауэр, приняв чашку из его рук. Перед ней, между страниц какого-то дневника, Рэй разглядел пару подсохших васильков. — Кэтти ужасно васильки любила. У нас в тот раз вышла дивная прогулка: июнь, на небе ни облачка, одуванчики качаются… — мадам Бауэр улыбнулась, прикрыв глаза. Давно зашедшее солнце заплясало на ее веках. — Коровы ходят. Мы их испугались немного, а потом подошли пастухи, разрешили нам их погладить… Ее пальцы вцепились в край стола. — А теперь вот я думаю... Что бы та, другая Кэтти сделала с этими животными? С этими людьми? Рэй положил руку поверх ее костяшек. Мадам Бауэр вздрогнула, посмотрела на него с тихой мольбой. — Не надо. Не зовите их. Я знаю, что вы их не позовете. Вы единственный, с кем я могу об этом поговорить. Рэй поежился, но все равно подтащил к ней стул. Уселся, приготовился слушать. — Они говорили, то чудовище в склепе было кем-то... Чем-то иным, — сказала мадам Бауэр, глядя на васильки. — Но что если они ошиблись? У нее было столько забот в последние месяцы… — Со свадьбой? — Да, и не только, — мадам Бауэр огляделась, будто готовясь открыть какой-то страшный секрет. — Она иногда говорила, что боится материнства. Не нежных забот матери, не того, чтобы кого-то растить или выкармливать… Она покраснела. Рэй кивнул. Он примерно понимал, какой процесс мадам Бауэр имела в виду. — Не сочтите ее самовлюбленной трусихой. Она часто болела. У нее были причины бояться. «Уж кем эта бедная девочка точно не была, так это самовлюбленной трусихой», — подумал Рэй. Мадам Бауэр умолкла, глядя, как чаинки опускались на дно ее чашки. — Я понимаю, это существо было просто ее страхами. Страхами, которые кто-то вытащил, нарядил ее плотью. Как такая… Пародия? Но что если в те последние секунды, когда Артур сделал все, что мог… В том гробу все еще лежала она? Рэй нахмурился. Он сам об этом подумывал иногда. Особенно после Робертовых полуэротических заметок. Слишком уж ярко ему виделась впадинка в белой плоти, кровь, крики, окаменевшее лицо кузена-жениха. — Смысла нет об этом думать, — сказал он суховато. — Сил вам это не придаст. Мадам Бауэр прижала руку к ожогу на лбу, почти застонала. — Нет, нет, дайте мне договорить, пожалуйста, а не то я с ума сойду! Новые женщины говорят, вот, мол, дадим вам голос… А я теперь думаю, зачем оно нужно? Если в нас уже сидит весь этот ужас. Если любой дьявол может вытянуть из нас душу за пару ночей? Рэй не знал, что ответить. Проблемы прекрасного пола всегда вызывали в нем не больше интереса, чем голод в какой-нибудь далекой стране. Ну, прочитаешь о нем в газете, ужаснешься из вежливости. Не более. — У мужчин все то же самое. Во всех грехи есть. Мадам Бауэр подняла голову. — Вы считается меня грешницей? Он вгляделся в ее молящие, бесцветные глаза, в бессмысленный шрам между бровей. «Господи, она всего лишь дитя», — подумал он и покачал головой. — Нет. Я так не считаю. И не слушайте тех, кто думает иначе. Она измученно выдохнула. — Вы меня не знаете. Вы правда меня не знаете. Я гадкая. Мой главный грех в том, что я все время молчу. Когда я была маленькой, у нас в школе одну девочку мучили, за то что она была хромая. Я молчала. Я… Его сердце пропустило удар. «Она же наполовину проклятая, — подумал он, содрогнувшись. — Что еще она слышала вчерашней ночью?» Мадам Бауэр этой мысли не заметила. Или сделала вид, что не заметила. Отставила чашку на стол. — Этот демон. Это существо приходило ко мне прошлой ночью. Просто его голос во сне. Он так долго со мной говорил. Про меня, про Кэтти, про Джонатана. Он сказал, что на небесах нашей любви не место. Он вроде бы… Этим восхищался? «Потому что в великой своей мудрости он знает только один сорт любви», — подумал Рэй. — Он вас искушает. Мадам Бауэр рассмеялась, крохотным горьким смешком. — Не как женщину, спасибо ему и на этом! Он понял, что это бессмысленно, и теперь взялся искушать меня как противника. Она натянула шаль на плечи, чтобы Рэй не заметил ее дрожи. — Он рассуждает так разумно… Вы же слышали. Вы знаете на что это похоже лучше чем кто-либо другой, — она отвела со лба прядь волос, поморщилась, задев ожог. — Они и правда делают из меня святую. Мученицу для своей новой веры. У меня такое чувство, будто я их всех делаю идолопоклонниками, как какая-нибудь жуткая языческая императрица. Просто тем, что дышу. Я же вижу, во что Джонатан превращается рядом со мной. Он совсем не такой был до замка. Мне страшно… Страшно, что мое проклятье просачивается в него, и оставить его тоже страшно. Мы так сплетены, что не разорвешь. Останешься калекой. Она вдруг посмотрела на него так, будто уже позабыла, кто он и почему сидит рядом с ней. — Мистер Мериотт, вы же закладывали ему душу? «На кой черт такие вопросы?» — подумал Рэй, глотая давно остывший чай. Кое-как кивнул. — Что такое ад? На что он похож? Он нахмурился. Виски ныли, будто кто-то пытался выкорчевать из них кости. Ответ он знал. Не глазами и не мозгом, какими-то остаточными щелками между клеток. — Смех без роздыха и песни до хрипа, — сказал он глухо. — Издевка над псалмами. — А танцы? Там танцуют? Он прикусил язык. Разумеется. Что еще делать на углях-то? Только танцевать, пока не захватит дух. Мадам Бауэр как-то странно сложила на коленях руки, вытянула пальцы. — Он сказал, что я снова смогу танцевать. Рэй допил свой чай, поставил чашку на блюдце с нарочитым звоном. — Танцевать и на земле можно. Мадам Бауэр моргнула, еле слышно втянула в себя воздух. — Мне уже поздно танцевать, — сказала она с тихой улыбкой. — Я для этого старовата. Подумать только, я тогда так боялась стать похожей на старших девушек. Благодарила Господа, что Джонатан меня простил. «Да кто он такой, чтоб прощать, мальчишка забитый?» — вскинулся Рэй про себя. — Мы все-таки не в Средневековье живем. Чтоб людей за танцы прощать, — отрезал он. — Вам не понять. Этого вам не понять. Она покачала головой и раскрыла еще какой-то блокнот. — Ничего. Не слушайте меня. Им нужен тот, кто придаст им сил в борьбе. Тот, кто успокоит. Значит, так тому и быть. В ее голосе не было ни усталости, ни горечи. «Что-то упрямое. Звонкое, как тетива», — подумал Рэй и схватил ее за руку. — Не вздумайте! Не вздумайте поддаваться. Если вы им станете карманной святой, они вас до костей обглодают. Он говорил громче, чем нужно. Он почти кричал. Мадам Бауэр побледнела, втянула голову в плечи: — Но они же меня любят… — Да не вас они любят, а то, что им видится, в страданиях ваших, в этом проклятом шраме. Роберт так вообще… — он тряхнул головой. — Не важно. Она не слышала. Она смотрела на него с ужасом, явно думая, не позвать ли на помощь. «Этого не объяснишь, как ни старайся. Такое понимают только на собственной шкуре», — подумал Рэй, с неохотой отпустил ее руку и провел пальцами по боку чужой чашки. — Пейте свой чай. Он, конечно, остыл давно, — сказал он с той же твердостью, с которой хватался за коричневую ткань и многоглазые крылья. Мадам Бауэр послушно сделала пару глотков, зевнула, прикрыв рукой рот. Ее черты смягчились от подступающего сна. Рэй отнес свою чашку на кухню. Слава богу, слуги там уже не было. После этого он вернулся в их с Робертом спальню. «Да, теперь уж точно нашу с ним», — подумал Рэй, зачем-то разводя шторы. Он слонялся по комнате добрых полчаса, даром, что она была невелика. В основном перекладывал библию и прикидывал, куда бы переставить чемодан. — А зачем он мне, собственно, сдался, — подумал Рэй и открыл отделение с ножом. Когда он вернулся к мадам Бауэр, она уже спала на диванчике у стола. Шаль ее почти соскользнула на пол. Рэй замер над ней, сжимая у груди нож. Ладони зудели. В локтях нарастало какое-то странное, чужое жужжание. «Ну? Чего ждешь? — зашипел Сорока у него в голове. — Они же тоже этого хотят. Будет им святая, будет им мученица. А сучки, через которую можно подслушивать, не будет». Мадам Бауэр хмурилась во сне. Рэй зажмурился, приоткрыл губы. — Кудель, а кудель, — прошептал он почти беззвучно. — Что ей видится? Нож едва не выпал из рук. Рэй отставил пару пальцев в сторону, в знакомое жестковатое тепло. Ей снился пикник. Сад девичьей гимназии, сухощавые женщины в тускло-бордовых платьях. Рядом с ее тарелкой лежала дюжина вилок и ложек. Одна из женщин уже, кажется, начинала сердиться. Рэй вздохнул. Вытянул руку, касаясь, прихорашивая сон. — Нет тут ничего, нет никаких противных старых дев. Только слоники, вроде того, на каминной полке. — Адмирала Пампи, — прошептала мадам Бауэр. — Кэтти говорила, его так зовут. — Да, тут адмирал и его друзья. Вот они гуляют по своим улочкам, потом пойдут в театр, смотреть оперу про джунгли. А потом вы вернетесь сюда. К чаепою. Мадам Бауэр улыбнулась. — К чаепою. Он вынырнул из сна, поднял с пола совсем сползшую шаль и укрыл мадам Бауэр ноги. «Вот так. Теперь не простудится», — подумал он и вышел из комнаты, притворив за собой дверь. Сорока не сказал ни слова. В их с Робертом спальне Рэй снял с себя крест, прижал его к губам и положил на чужую подушку поверх светлого волоска. — Да не будет тебе зла, дурачок человеческий, — сказал он, погладив крест напоследок. «Ну? — спросил Сорока, когда Рэй присел у своего чемодана. — Благословил ты его, на кой-то черт. Дальше что?» — Сам пойду, — сказал Рэй, пересчитывая оставшиеся у него деньги. — К черту их ящики с картами. Я все сделаю сам. Он зашагал в комнату профессора. Он чувствовал, какой шкаф был ему нужен. Вернее, не шкаф — запертый на ключ ящик комода. Рэй постучал по замку пальцем и ящик с едва слышным шорохом выскочил ему навстречу. Внутри были колья. Совсем небольшие, свежевыструганные — Рэй чувствовал запах опилок. Рядом с ними лежали пузырьки со святой водой. В уголке примостился какой-то пузатый тканевый мешочек. Рэй развязал его, заглянул внутрь. В мешочке оказалась пригоршня серебряных пуль. Рэй высыпал их в ящик и сложил в мешочек пузырек воды и осиновый кол. «Хороший запас, — фыркнул Сорока. — А забивать его чем будешь?» — Найду что-нибудь. Кирпич например, — бросил Рэй и спустился к главной двери. По дороге он остановился от чувства, что на него кто-то смотрел. Один из терьеров лорда Артура поглядывал на него со своей лежанки. «Надеюсь, у тебя не было несварения после всех тех крыс», — подумал Рэй и вышел на улицу.

***

До города он добрался ближе к вечеру. По дороге успел пару раз помянуть лорда Клиффа добрым словом за то, что тот построил свой особняк вдали от кэбманов и человеческих дорог. «Впрочем что с них взять, что с него, что с матери этой Кэтти. Благородные господа. Живут как звери в берлоге», — подумал он, силясь отдышаться, и остановился у какой-то стены. За ней бултыхался звон церковного колокола. Рэй кое-как добрел до ворот, заглянул внутрь. Это была часовня. Сияюще белая от свежей известки, скорее всего переделанная из какой-то прабабки. Перед ней торчали полуоблетевшие малиновые кусты, какие-то пустые грядки. Может быть, остатки клумб. «Да, сейчас-то церковники даже капусту не сажают. Покупают все на рынке», — подумал Рэй и поплелся дальше вглубь города. Когда он вышел, наконец, на более-менее живую улицу, в животе бурчало почти до боли. «Надо что-нибудь съесть. Сэндвич, хотя бы, — подумал он, протискиваясь между похохатывающих прохожих. — И с чего так хохотать, на что они там смотрят?» Он дернул головой. Над мостовой висел квадрат фальшивой парчи. Малиновой, с узором из крупных роз. Над парчой торчали куклы: ворона в капоре и… Коточек. Черный коточек в шелковом цилиндре. — Голубушка, — мурлыкал коточек, стараясь взять ворону под крыло. — Ну это же ничего, это же просто поужинать… Ворона нахохлилась, пробасила: — Голубушка! Какая я тебе голубушка! Ворона старая. Уходи, пока не клюнула! Коточек отошел в сторону, затер лапками глаза. Что-то щелкнуло, и струи слез полетели в стороны, как у клоунов в цирке. Ворона каркнула, стирая их с груди. — Голубушка, — сказал коточек. — Не могу я смотреть, как тебя мучают, а помочь не могу. Ты же не знаешь. Ты же совсем ничего не знаешь… Рэй подошел поближе, вгляделся в глаза из лилового стекла. Мешочек с колом едва не выскользнул из рук. «Я не смогу, — понял он. — Даже понарошку забить не смогу». Он не стал досматривать представление. Просто выкопал из карманов все свои медяки и ссыпал их в шляпу на мостовой. За спиной кто-то присвистнул. Он не обернулся, пошел дальше. Сразу за следующим домом начинался парк, названия которого Рэй не знал. В этой части Лондона он бывал редко. Никогда, в общем-то, не бывал. Он прошел под мраморной аркой, огляделся. Ни ворот, ни сторожа здесь не было, не было даже лоточников с орешками и картонными безделушками для детей. — Впрочем, да, время позднее, — сказал Рэй себе под нос. Прохожим вечер не мешал. Рэй насчитал штук восемь джентльменов с тепло одетыми дамами, плюс одну стайку говорливых студентов, высыпавшихся из последней пары. Рэй по привычке свернул на аллею потише. Мало ли. Заметят, узнают, и начнется: ба, профессор Мериотт, куда же вы запропали? — Нам это совсем не нужно, — пробормотал Рэй, морщась. Ноги ныли чудовищно. Туфли все еще жали. Он уселся на первую попавшуюся скамейку, глубоко вздохнул. Совсем рядом, на огороженной полянке торчали кабинки уборных. Около них под зажегшимся фонарем стоял юноша. Рэй глянул на него мельком, сразу же понял, по какой надобности он там стоял. «Мальчишка ведь совсем. А оделся правильно, не вычурно. Если полицейский подойдет, можно сказать, что просто друга ждет», — подумал Рэй. Юноша заметил его. Кажется, улыбнулся. Рэй опустил глаза, посмотрел на свои остывшие туфли. Сидеть на этой скамейке до полуночи было воистину идиотской идеей. Он поднялся со скамьи, быстро подошел к юноше. Теперь тот точно улыбнулся. Рэй глянул на его паршивую стрижку, фигуру танцовщика, красоту каких-то смутно азиатских кровей… — Сэр, у вас не найдется… Дощебетать свое вступление юноша не успел. Рэй сунул ему стопку банкнот. Все его оставшиеся деньги. Юноша поморгал на них растерянно. — Домой иди. Купи себе мяса на ужин, — сказал Рэй, не глядя ему в глаза. — По уборным не торчи, подцепишь еще чего, или полицейские побьют. Если уж решил жизнь прожигать, найди себе место почище. Он развернулся, зашагал по аллее и вышел из парка через вторую, значительно более облезлую арку. До моста тут было рукой подать. Рэй дошел до его середины, встал, облокотившись о парапет. Вода шумела совсем близко. «Надо было камней набрать, — подумал он. — Набить себе карманы. Впрочем, что уж теперь. Можно и без этого. Надо только дождаться, когда людей не будет». Люди пропали быстро. Он глубоко вздохнул, зажмурился и… — Топиться нынче холодновато. Погоды не те пошли. Его обдало запахом матросского табака. Он обернулся. Разлепил веки. Сорока курил, смахивая пепел крашеным черным ногтем. За его спиной стоял кэб с мрачным усатым кучером. Из кэба выглядывали двое: темноглазый джентльмен и толстенький джентльмен с беспокойными руками. Рядом кто-то прочистил горло. Юноша из парка сконфуженно протянул Рэю деньги. Рэй только теперь заметил виноградную брошку у его горла. — Топиться холодновато, да вешаться тоже идея такая себе, — заметил толстенький джентльмен, потирая шею. Рэй посмотрел на него устало и убрал деньги в карман.