Негатив пророка

Кэб пересек мост и свернул в какой-то проулок. Рэй понятия не имел, как они не застряли тут, среди мокрого белья и ящиков из-под картошки. Он сидел, зажатый между Сорокой и юношей из парка. Перед ними толстенький джентльмен чистил ногти. Темноглазый джентльмен смотрел в окно. — Не волнуйтесь, наш кэбман дорогу знает, — прошептал юноша, склонившись к Рэю. Одеколон у него был жасминовый и свежий. «Нет, — понял Рэй почему-то. — Это не одеколон. Это просто его дыхание». Кэб выбрался из проулка, покатил по какому-то рынку (восточному, судя по запахам и говору). Толстенький джентльмен оживился. — Вот здесь, — он ткнул в одну из лавок. — Отличные специи продают. Правда, топать досюда… — А зачем топать? Можно ведь в обычном магазине купить? — вставил Рэй. Толстенький джентльмен недовольно пожевал губами. — В магазине все выдохлось давно. Вы видели, что магазины этого Лондона называют сушеным имбирем? Это же песок! «Говорит так, будто Лондонов на свете штук пять, а то и шесть», — подумал Рэй. Ничего он не видел. Готовить он не любил и не особо умел. Наготовился уже, тогда, в деревенском кабаке. Он сжал зубы, ожидая привычной боли. Та почему-то не пришла. Сорока хохотнул и выкинул свой окурок в приоткрытое окно, за которым уже плыл новый квартал полный кабаков и вполне понятных заведений с цветными окошками. «Остается только надеяться, что нам сейчас не туда», — подумал Рэй, отворачиваясь от развеселой компании с гитарой и дорожными мешками. Кэб попетлял немного и выбрался во вполне приличный район, с фонарями и полицейским на углу. Район, пожалуй, был слишком приличный. Рэй помнил, что здесь жил то ли кто-то из богатых студентов, то ли тот приходящий профессор, читавший основы экономики. Кэб становился у торца отличного новенького особняка с кровлей из красной черепицы. Садовые ворота открылись сами по себе. — Вылезай, — Сорока толкнул Рэя под бок. — Приехали. Рэй кое-как вылез. Кэб качнулся и поплыл неведомо куда. Рэя повели сквозь ворота, в небольшой, но ухоженный сад. Он зажмурился. Воздух вокруг головы сгустился, зазвенел, как колокол. Чувство было такое, будто он только что вынырнул из какой-то несусветной глубины. Как в детстве, когда выглядываешь на дне красивую ракушку, заступаешь на нее носком. Потом стоишь, пока на тебя орут, и легкие зудят, и мозг все пытается нащупать, кто ты, где, но тебе все равно. Добыча-то вот она. В твоем кулаке. «Никакой добычи у меня нет. Ничего у меня нет», — подумал Рэй, оглядываясь. Сад будто бы разросся. Ягодных кустов точно стало больше, и вишни стояли плотней. У особняка примостилась круглая теплица, похожая на крышку чайника. В ней тоже покачивалось что-то темное и колючее. Тут даже были грядки с морковью и луковыми хвостиками. «На удивление практичный сад», — подумал Рэй, проходя мимо зарослей перечной мяты. Что-то в этом саду не давало ему покоя. Он обернулся. Город за воротами был черен и пуст. Дома дрожали и кренились в стороны. В них не горело ни единого окна. Мостовая лениво шла волнами. — Не смотрите, нечего там искать, — сказал юноша и положил руку Рэю на плечо. Рэй послушно пошел за ним на крыльцо, внутрь этого особняка. Внутри особняк тоже оказался больше. В воздухе все еще стояло что-то зыбкое, странная муть, будто каждая комната была глубоко под водой. «Будто во сне», — подумал Рэй, невольно отставил руку, но кудели нащупать так и не смог. Его провели мимо стола с кружевной подложкой и вазой настоящих фруктов. Рэй уже и не помнил, когда в последний раз видел настоящие бананы. Наконец, его ввели в ярко освещенную кухню. В нос ударил запах сельдерея и куриного бульона. — Садитесь, прошу, — сказал толстенький джентльмен, пододвигая Рэю табурет. — Я как раз для вас оставил немножко, перед тем как мы выехали. Сейчас все будет. — Чего будет? — спросил Рэй, когда джентльмен отвернулся к одному из столов. Темноглазый джентльмен шмыгнул за дверь. Сорока достал откуда-то спички и снова закурил. — Ужин будет. У тебя брюхо всю дорогу серенады поет. А у Клеста как раз пельмени поспели. «У Клеста, значит», — подумал Рэй, глядя на спину толстенького джентльмена. Тот развернулся. В руках его был накрытый полотенцем поднос. На дровяной плите уже клокотала кастрюлька с водой. Клест сыпанул туда соли на глаз, пригубил немного из расписной деревянной ложки. Неведомо как не обжег губы. — Он у нас к боли привычный, — шепнул Рэю юноша из парка. — Почему? Юноша из парка тяжело вздохнул и пожал плечами. — Так сложилось. Клест приставил ложку к кастрюльке (Рэю она теперь почему-то напоминала трап прогулочного парохода) и поднял с подноса полотенце. Под ним действительно лежали пельмени: квадратненькие, со странными колбасками теста на каждом углу. Клест потер каждый пельмень посерединке, один за другим. «Как-то так медики массаж сердца делают…» — подумал Рэй и тут же прыснул, потому что пельмени вскочили, потянулись… И принялись отбивать чечетку. Они протанцевали вверх по ложке, и прыгнули в кастрюлю. Клест, шипя, отпрянул от брызг, а пельмени уже заплавали на спинах, переменчивым узором, как самые настоящие пловцы. — Зачем такие сложности? — спросил Рэй, глядя, как один пельмень пересек кастрюлю брасом. Клест уже шинковал на доске пучок укропа. — Просто так. Ну и проверить свежее ли попалось мясо. Наконец, он выудил всех пловцов специальной шумовкой. Те больше не шевелились. Клест сыпанул на них щепоть укропа, положил к ним вилку. — Не бойтесь, в животе прыгать не будут, — сказал он и поставил перед Рэем тарелку и мисочку сметаны. — Пельмени, это, конечно, хорошо, — пробормотал Рэй, не касаясь вилки. — Но на кой вы меня подобрали? Сорока цыкнул языком. — На кой! Сказал бы «спасибо». Ладно еще из Темзы тебя вылавливать не пришлось. Рэй зыркнул на него разок и все-таки взялся за вилку. — Не скажу я ничего. И из Темзы я себя вылавливать не просил. Он отправил пельмень в рот. Да, мясо было однозначно свежее. Сочное, с огородными травами. — Ну, хорошо. Ну, сиганешь ты с моста. А потом что? — не унимался Сорока. — Ты же уже знаешь, как оно бывает. Ты просто очнешься снова. Годков, эдак, через десять-пятнадцать. Будешь младенцем, будешь расти заново, Его ждать… Рэй посмотрел на него исподлобья. — За ним ползти, — повторил он. — Буду меж вас, пропащих, пуще тебя проклятый. Сорока поправил сережку: ту самую, птичью, только потемневшую немного от времени. — Ты не злись. Это ж не проклятье было. Так, предсказание. Рэй добавил к своим пельменям блямбу сметаны. — Я и не злюсь, — сказал он, вмешивая в нее укроп. — Надоело все просто, мочи нет. Люди добрые надоели и он тоже надоел. Юноша закивал. — Мы прекрасно понимаем! Мы поэтому вас и подобрали. Пересидите у нас, пока они там… Отношения выясняют. Потом решите, что дальше делать. Кому из них помогать. Рэй даже не возмутился. С этим юношей ему почему-то совсем не хотелось возмущаться. — Да чем я могу помочь? — усмехнулся он беззлобно. — Снов навести? Про слоников? Сорока притянул к себе пустую консервную банку, которую он, видимо, использовал вместо пепельницы. — Это ты зря, — сказал он со знанием дела и смахнул туда вонючий пепел. — Помочь много как можно. — Тут просто выучиться надо, — вставил юноша. Рэй посмотрел на него так, что юноша опустил глаза. «Дожили, — подумал Рэй знакомым надтреснутым тоном. — Яйца курицу учат». — У кого выучиться, у вас что ли? — спросил он, опустив вилку. — Лично мне оно не в тягость, — сказал юноша тихо. — И мне тоже, — заметил Клест, моя в кадке поднос. — Мне так вообще тебя учить не впервой, — сказал Сорока, щелкнув ногтем по сережке. Рэй невольно прижал руку к животу. Скрипнула дверь. Темноглазый джентльмен подошел к Рэю и поставил рядом с его миской черный лакированный сундучок. — Только вот что, имя свое оставь, — сказал Сорока и закинул ногу на ногу. — Тут оно целее будет. «Так запросто говорит, будто это часы сдать на сохранение», — подумал Рэй. Темноглазый джентльмен достал из сундучка пластинку из желтоватого воска. Рэй даже через укроп почувствовал запах меда. — Мы тут все безымянные, — сказал темноглазый джентльмен и протянул ему острый клинышек. — Птицы в лисьей шкурке. Рэй повертел клинышек в пальцах. — Почему в лисьей? — спросил он растерянно. Темноглазый джентльмен пожал плечами. — Чтоб врагам неповадно было. «Полно тебе, — шепнул Рэю нежный пенный голос. — Что за него держаться? Кто тебя, в сущности, за последние месяцы называл по имени?» «Роберт, — подумал Рэй, пристраивая клинышек. — Только Роберт. Остальным добрым людям я всегда был мистер Мериотт». Острие легко погрузилось в воск. — Птицы, значит, — сказал Рэй, вычерчивая заглавное «Р». — Раз такое дело, буду, значит, правда вороной старой… Сорока склонил голову набок. — Вороной? — переспросил он недоверчиво. Рэй махнул рукой. — Вороном, — буркнул он, взъерошил волосы и добавил ко всему гулкое «кар». Юноша улыбнулся. Улыбнулся и Клест. Рэй сложил исписанную пластинку в сундучок и темноглазый джентльмен закрыл его со звонким щелчком. Облегчение было деловитое и легкое. Все равно, что сколупнуть давно отсохшую коросту. «И зачем только нужно имя. И кому оно нужно», — подумал он и вернулся к пельменям.

***

Ему отвели целую комнату на втором этаже: спальню с кроватью, шкафом и настоящим письменным столом. Тут даже кресло было. Багровое и львастое. Он переоделся в пижаму, заполз под стеганное одеяло и уснул, как убитый. Утром его никто не разбудил. В кои-то веки он проснулся сам, не от звука или запаха, не от санитарских тычков. Чувства, что он что-то проспал, у него не было. Он посмотрел на дорожный костюм на стуле, вспомнил давящие брюки. «К черту, — подумал он зло. — Раз притащили меня сюда, пускай на пижаму смотрят». Он почистил зубы в крошечной ванной с круглым зеркалом. «Если тут у каждого своя ванная, без колдовства точно не обошлось», — подумал он, вытираясь полотенцем с красными птичками. Он подошел к двери, нахмурился, когда не поддалась ручка. Конечно. Ему же вчера оставили ключ. Он ждал все там же, на прикроватном столике. «Когда я вообще в последний раз открывал дверь при помощи ключа?» — подумал он, выбрался из комнаты, огляделся… — Ворон! Он обернулся тотчас же. «Странно все-таки, просто взять и начать откликаться на птичье имя», — подумал Ворон, щурясь. Сорока курил в конце коридора, у открытого окна. За окном вилась непонятная бледно-серая гуща. — Проснулся таки, — сказал Сорока, смерив его пижаму веселым взглядом. — Как раз к завтраку. — На завтрак, надеюсь, не пельмени пляшущие? Сорока усмехнулся, выбросил окурок в окно и закрыл щеколду. Серая гуща прильнула к стеклу, как осьминог. — Кто ж жрет пельмени на завтрак? Нет, завтрак тут обычный, английский. После него дела делать будем. Ворон насторожился. Мешок младенцев заворочался в памяти. — Это какие такие дела? Сорока оскалился и хлопнул его по плечу. — Увидишь, — сказал он и зашагал к лестнице. «Ну да, позавтракаем, можно будет и детишек повытравлять», — подумал Ворон и последовал за ним. Завтрак тут и правда был самый обычный: со скатертью, маффинами и столовым серебром. Из дюжины стульев пустовал только один. На собравшихся Ворон не смотрел. Обстановка в столовой его не интересовала. Он уселся, колотя ложкой по вареному яйцу. Кто-то пододвинул ему молочник и сахарницу, налил в чашку кофе. «Настоящего», — подумал Ворон, жмурясь от запаха. — Ворон, а Ворон? Человек с жесткими седыми кудрями глянул на него из-за круглых очков. — Ты потом ко мне зайди, я мерку сниму. Костюм тебе пошью. Чтоб не ходить в… — он сморщился и махнул вилкой куда-то в сторону Воронова рукава. — …этом всем. Ворон кивнул. Поблагодарил глухо. В голове шевельнулась мысль о том, чтобы спалить старый костюм в одном из местных каминов. «Это можно будет. Это потом», — подумал Ворон и с наслаждением отхлебнул кофе со сливками. Сразу после завтрака Сорока схватил его под локоть и потащил наверх. — С пижамой ты правильно решил, в ней кроить даже удобнее будет, — сказал он, впихнув Ворона в свою комнату. Ворон сжался. Кроить он точно не умел. Ни в одной из жизней. Он простые-то стежки клал отвратно. — Что кроить-то? — спросил он робко. Сорока порылся в платяном шкафу и достал что-то похожее на стопку несвежих простыней. — Ясное дело, дюжинки, — Сорока разложил на полу чей-то пододеяльник и завозился над ним с лекалами и парой игольниц. — Так-то у нас обычно Клест ими занимается, но тут заказ вышел большой, важный… Ворон уселся на полу и с уважением покосился на лес булавочных головок. — Я не ведьмак. Я в таких вещах не понимаю ничего. Объясни толком, что это такое. А то напортачу еще. Сорока поднялся на колени и выплюнул булавку на пододеяльник. Ее красная головка полыхнула, как рубин. Впрочем, может это и правда был рубин. Откуда Ворону знать. — То есть настоящей свадьбы у тебя не было? Чтоб по упырскому обычаю? — спросил Сорока, подозрительно щурясь. Ворон покачал головой. — Нет. Он мне просто так печать положил. Сорока хохотнул и вернулся к пододеяльнику. — Не трогай тогда, а то и правда напортачишь. Господин наш коточек, конечно, хорош. Сам в упыри пошел, а свадьбы миряку не устроил. Ворон покорно отсел подальше, по-турецки. Так ему всегда было удобнее. — А у тебя она была? Упырская свадьба? Сорока воткнул очередную булавку так, что ее острие скрипнуло по половицам. — Не было у меня ни черта. Так, пообжимались в пустой церквушке на алтарной парче, а потом меня обратно в ту лечебницу забрали. Ворон зажмурился. Он ясно увидел эту церквушку: сизые витражи, заросшие мхом камни. Под ним шуршало что-то гладкое и жесткое — и правда алтарная парча. Кто-то тяжелый, кто-то сказочно теплый рассмеялся над ним, склонился к уху… Его дернули за нос. Ворон открыл глаза. Сорока посмотрел на него сердито и дернул его еще разок, для верности. — Не лезь, куда не просят. Здесь у нас за это и тумаков дать могут. Простят потом, конечно, но тумаков все равно дадут. Ворон кивнул и обнял себя за колени. — Значит, у тебя тоже все это было? — спросил он, силясь вытряхнуть из головы блестящие черные очки. — Лечебница с церквушкой? Сорока развернул рядом с пододеяльником простыню. — Было, конечно. Тут у всех что-то такое было. — А добрые люди у тебя были? Сорока нахмурился на еще одно лекало, приладил его как надо. — Те, что мерзавца моего по свету как зайца гнали? Были, конечно. Ворон облизал губы. — А девушка? Девушка среди них была? Сорока вдруг остановился. Улыбнулся так, что Ворон увидел его десны. — Бы-ы-ы-ла, как же, — прошипел он с такой неприязнью, которой Ворон в жизни от него не слышал. В этой уж точно. — Тоже с мерзавцем моим кувыркалась. За то я его и послал к чертям собачьим. Вырезал еще кой-чего, на память. Ворон поморщился. Сорока рассмеялся. Птичья серьга заплясала над его плечом. — Глаз я ему вырезал, глаз. Если хочешь посмотреть, там он лежит, в шкафу, в черной шкатулочке. Ворон посмотрел на груду простыней и лекал и пошел к шкафу. Шкатулочка и правда оказалась на третьей полке. Рядом с ней, в огромной стеклянной банке плавало что-то белесое, со скрюченными лапками и приплюснутой мордой. «Щенок, вроде бы. Или козленок», — подумал Ворон, достал шкатулку и поднял крышку. Внутри, на атласной подушечке лежал… Не глаз. Это был какой-то коричневый камень, с золотистыми крапинками и черной горизонтальной чертой. «Не человеческий это глаз, — понял Ворон. — У какого зверя бывает такой зрачок?» — Знамо дело, — хмыкнул Сорока. — У козла. Зрачок дрогнул. Камень засветился желтым, поразительно ярким светом. Ворон едва не выпустил шкатулочку из рук. Свет хлынул через ее стенки, разлился по полу. — Он у тебя ведь тоже не упырь, да? — спросил Ворон, подворачивая штанины. — Тоже черт заигравшийся? Свет подполз к Сороке, погладил его по костлявой лодыжке — жалобно, будто извиняясь. Сорока хлопнул по нему ладонью. Только теперь Ворон заметил на его руке браслет — рядок каких-то святых на потертой цепочке. — Ясное дело. Господин наш козел. Мессир Леонард. Или Бафомет, или Айзек, по настроению. Свет сконфуженно отпрянул и пополз обратно в шкатулку. — Зачем ему столько имен? — спросил Ворон, стараясь не смотреть на камень. — Знамо дело. Хозяин жадности всей. Ворон закрыл шкатулочку и убрал ее обратно в шкаф. — А что это за образина в банке? Сорока дернул уголком рта. — Ребеночек их. Которого он с этой доброй девушкой прижил. Она потом, как все улеглось, меня в этом доме нашла. Помоги, мол. Не могу же я мужу отродье чертово в подоле принести. Ворон еще разок посмотрел на образину в банке. Да, эта тварь точно смахивала на козленка. — То есть, муж у нее тоже был? — Был какой-то дурачок человеческий. Сейчас вроде как вместе живут. Ворон кивнул, не отводя взгляда от банки. Козленок все висел в своей желтоватой жиже. Между его губ застыли три пузырька. — То есть выжила она, — проронил Ворон. — Когда ты это вот из нее вытравил? Сорока повернулся к нему. Клацнул ножницами. — Обижаешь, соседушка, — проговорил он немного другим, лающим голосом. — Выжила, конечно. Детей ей, правда, больше не носить. Ну да что с того. Она ж у них такая замечательная, такая рассвятая. Может, возьмет из приюта какого-нибудь сиротку безродного. Ворон молча закрыл шкаф и вернулся на пол, к кромке пододеяльника. — А ты вот, можешь мне объяснить все-таки, — сказал Сорока, подтянув к себе простыню. — Почему ты ее не прирезал? Эту свою Лину? Я бы тебе помог. Дело-то плевое. «Не поймет он. Как ни объясняй, не поймет», — подумал Ворон, глядя на его ровные белые зубы. —Девочка она потому что, — ответил он хмуро. — Ничего она мне сделала. Пускай себе живет. Сорока дернул плечом будто бы с обидой. — Эх, добрая душа. Вот и трать на вас наговорные ножи, — хмыкнул он, и принялся за первое лекало.