Негатив пророка

Его поймали в коридоре за полчаса до завтрака. Человек с жесткими седыми кудрями подошел к Ворону вплотную, хлопнул его по плечу. — Ты зайди прям сейчас. Мерки снять — дело минутное. После завтрака никакого времени не будет, — пророкотал он, уже таща Ворона неведомо куда. — А почему после завтрака не будет? — спросил Ворон робко. — Дюжинки шить будем. «Хоть бы кто из вас объяснил, что такое эти дюжинки», — подумал Ворон, когда его толкнули за ширму и водрузили на пуф. Человек достал откуда-то портняжную ленту и блокнот, заправил за ухо карандаш и принялся за работу. — Я шью паршиво, — признался Ворон, пока человек колдовал над его предплечьем. Тот нахмурился и щелкнул пальцами у виска. Не сбивай, мол. Ворон умолк и отвернулся к ширме. Комнату за ней он разглядеть не мог: разве что если встать на цыпочки, но он бы не рискнул. Это же последний сорт грубости — мешать портным. — Ну вот и все, — сказал человек, сворачивая ленту. — Денька через три подойдешь на примерку. Топай завтракать. Ворон охотно повиновался. Ужин тут был ранний и легкий. В желудке уже подвывало. — Что, сильно тебя Портной умаял? — спросил Сорока, когда Ворон уселся рядом с ним. — Не очень, — пробормотал Ворон, накладывая себе каши с садовыми ягодами. — Я думал, тут всех под птиц называют? — Называют. Есть же птица-портной. В Индии вроде бы. Гнезда из листиков шьет. «Из листиков — гнезда. Впрочем, какое у нашего брата может быть гнездо?» — подумал Ворон. После завтрака он помог юноше из парка убрать со стола, вытер крошки, стараясь не задеть Клеста — тот спал, облокотившись о стол, рядом с полупустой кофейной чашкой. — И успел ведь, — прошептал юноша одобрительно. — На самом рассвете закончил. — Что успел? — спросил Ворон тихо. — Увидите, — ответил юноша и потрепал Клеста по плечу. Тот проснулся, зевнул и кое-как перебрался на диван в углу комнаты. Стол отодвинули к стене. На полу разложили подушки и думки, темноглазый джентльмен натаскал откуда-то ларчиков с игольницами и нитками. Сорока явился со стопкой раскроенных простыней, развернул первую… Это была человеческая фигура. Приблизительная, вроде пряничных человечков, которых вырезают на Рождество хозяйки. На руках и ногах у фигуры были непонятные, но очень красивые узоры. «Если он и правда все это вышил за сутки… да, удивляться тут нечему», — подумал Ворон, глядя, как Клест сопел под принесенным кем-то пледом. Сорока зашарил в стопке, хмурясь, перевернул верхнюю фигуру так, что Ворон увидел ее лицо. Вместо глаз и рта у нее были вставки из черного муслина. На щеках блестели синие бисерные капли. «Ну и чучело», — подумал Ворон, пока Сорока складывал заготовки как надо и раздавал их остальным. Всего заготовок было двадцать четыре: двенадцать с лицами, двенадцать без. Сорока протянул Ворону иголку и какую-то странную, красно-бурую нить. — Иголки заговоренные. Им только рука нужна, чтоб держала, дальше они сами. Только смотри, кабы тебе чего не прошило. Если боишься, наперстки там, в синей шкатулке. Ворон взял наперсток, уселся со своей заготовкой. Он поднес к краешку иглу, и та сама нырнула под ткань, потянула за собой нитку. Ворон поморщился. Ощущение было на редкость неприятное. «А кому приятно быть марионеткой у иглы», — подумал он, глядя, как игла клала стежок за стежком. — Слушай, я тут подумал, — сказал Сорока, подсаживаясь к нему. Игла рвалась из его пальцев. Ворон чувствовал, что он нарочно взял себе самую прыткую. — Черт с ней, с бабой вашей, пускай живет. Но никак ты своего пыточника прощать собрался? Это слово у него вышло едче некуда. Из его рта иные ругательства звучали мягче. Впрочем, у Сороки ругательства никогда не были ругательствами. «Они ему как сахар и соль нужны, — подумал Ворон. — Просто чтобы речь сдобрить». — А вот положим, — сказал Ворон, не отводя глаз от своей иглы. — Что, не принято здесь так? — Почему ж не принято, — усмехнулся Сорока. — Можно. Вон, Жаворонка видишь? Жаворонок — на редкость пушистый молодой человек с темно-серыми глазами, — сидел чуть поодаль. Его игла клала стежки тихо-тихо, да и сами стежки были меленькие и ровные, как птичьи следы. — Этот вот все простил. И своей пыточнице, и мерзавцу своему. Когда мы его нашли, он весь синий был. — Почему синий? Сорока пустил-таки свою иглу плясать по простыням. — У вас в лечебнице одиночка была? — спросил он, следя одним глазом, чтобы игла не прошила лишнего. — Ну, была. — Так вот, у них одиночка была в подвале. Зимой там, сам понимаешь, не шибко сахарно. Ворон понимал. Наслушался про казематы с цепями и колодками. Добавить к этому январский мороз было легче легкого. — А за что его туда? — Да мало ли что этой врачихе в голову взбрести может. Жаворонок все равно ее простил. Добрая душа, вроде тебя, говорю же. «Интересно, у этой доброй души ты тоже так обо всем допытывался?» — подумал Ворон, но промолчал. Кто-то тронул Жаворонка за плечо, попросил что-то: то ли наперсток, то ли крошечные золоченые ножницы. Жаворонок улыбнулся совершенно дивной, солнечной улыбкой, отдал им то, что они просили… «Это кем надо быть, чтоб такого зимой в подвале запирать?» — задумался Ворон, хмурясь. — А Фрина вот не простила, — продолжил Сорока, поворачивая ткань так, чтобы игле было удобнее шить. — Приказала одному чертику надеть его лицо, послала мучить эту старуху по зиме. За окном стоять, плакать, в тепло проситься, такая ерунда. «Значит, без разницы, что я про Роберта скажу, — подумал Ворон. — Все равно к нему придет образина носатая с моим лицом. Жизни ему, дураку, не даст». — А Жаворонок теперь у нас сидит. В другую крайность впал после мерзавца своего. Ворон задумался на секунду, на что был похож его «мерзавец», но спрашивать не стал. «Мерзавцы» ему уже основательно надоели. — Это в какую крайность? — С падшим ангелом теперь знается, — ответил Сорока с неприязнью. — Из тех, знаешь, что именно к ангелам поближе. Его иголка дошла до плеча заготовки, завязалась узелком и выскользнула из пальцев. Нитки в ней осталось меньше дюйма. — То еще извращение, я считаю, — сказал Сорока и перекусил нитку у самого узелка.

***

С рекой не вышло ни черта. Они встретились в условленном «порту» — хибаре с паромом и еще одной забитой гостиницей для речных капитанов, возивших в остаток Европы дерево и кремень. «Будто там своих деревьев мало», — подумал Роберт, грея руки о кружку отличного кофе с молоком. Катер Квина покачивался в персиковой рассветной воде. Уходить с него не хотелось. Ехать дальше, вглубь этих лесов, хотелось еще меньше. На берегу уже ждал экипаж, купленный Артуром в обители герра Айзека. Вещи были погружены. Ехать надо было сразу после завтрака, чтобы к закату добраться до одной полумертвой деревеньки и там заночевать. «С Божьей помощью», — подумал Роберт и залпом допил свой кофе. Дорога до деревеньки оказалась не такая уж и дикая. Если верить старому паромщику, ее проложили специально для приезжих: «Чтобы вам, господа, не плутать лисьими тропами». — Главное, что трактир здесь есть, — заметил Квин, подъезжая к нужной избе. — А там, где есть трактир, всегда можно… Квин осекся, положил руку Роберту на плечо. — Роб, ты чего? Роберт только застонал сквозь зубы. У косого плетня торчали головки облетевших подсолнухов. Дюжина одинаковых гусей рылась в песочной куче. Рябая свинья прошла перед экипажем и плюхнулась у корыта. «Нет, — подумал Роберт кое-как. — Нет, тот кабак точно был в России. Но что же это тогда...» Квин порылся в своем саквояже и всучил Роберту бумажную пачку какого-то порошка. От головы. «Неужели ты не чувствуешь? — подумал Роберт, глотая горький, паршиво смолотый порошок. — Ты ведь тоже там был, ты видел, как они пляшут?» Квин прошел по двору, извинившись перед гусями, и пропал за дверью. Ничего он не видел и не чувствовал. Меньше чем через пять минут он выглянул снова, покачал головой, проорал, что мест нет, что трактирщик посоветовал ехать к церкви… Роберт стек с козел и забрался в экипаж. Мистер Бауэр оторвал от карты воспаленные глаза и прижал палец к губам. Артур спал, закутавшись в плед и надвинув на глаза шляпу. Всю прошлую ночь экипаж вел он. И хорошо ведь вел, на удивление. «Вот что делает с лордами честь», — подумал Роберт, поменялся местами с Бауэром и тут же задремал. Порошок от головы и правда был замечательный.

***

Он брел по улице мимо припудренных снегом крыш. Было прохладно, но не слишком. Тот сорт прохлады, который бывает после самых жестоких морозов. «Февраль, кажется. Или март. Скорее март», — подумал Роберт и поправил шарф. Его перчатки для такой погоды были, пожалуй, тепловаты. Над головой уже носились птицы. Старичок с биноклем наблюдал за ними со своего балкона. В школьном дворе дети лепили снеговиков из плотного, липкого снега. «Лучшего снега для снеговиков», — подумал Роберт и остановился у кафе с витриной цвета топленого масла. Он сам не заметил, как зашел внутрь, не запомнил, что заказал. Пушистый, улыбчивый официант усадил его за столик, притащил блюдечко и салфетку. — Здесь только курить нельзя, — сказал официант сострадательно. — У нас зал плохо проветривается. Роберт вздохнул и убрал сигарету в портсигар. Ему тут же принесли чашку чая с молоком и пышный медовый пряник. «Учитывая тот сухой ужас, который продают у нас на Рождество, видимо, пряники умеют печь везде, где не Британия», — подумал Роберт, глядя на тащившихся по мостовой прохожих. И все в этом городе было какое-то сонное, задумчивое, как сентябрьская муха. Далеко за домами, за шпилем ратуши, маячило что-то белое. «Облако, — решил Роберт. — Или пар из фабричных труб». И тут облако склонило голову набок. Это была птица. Огромная птица шла по улицам, то и дело останавливалась, присматриваясь к чему-то у себя под ногами. Она поводила крылом, и Роберт чувствовал, как что-то меняется там, на земле. «Голубь. Лучше мне не проверять. Лучше его не дожидаться», — подумал Роберт и обернулся к официанту. Тот сидел за своим прилавком, вышивал что-то красно-бурой нитью. — Просыпайтесь, доктор Бернс, — сказал он тихо. — Вам правда лучше его не дожидаться.

***

Он проснулся, протер глаза. Экипаж уже подъезжал к белокаменной церкви с ярким пузатым куполом. Роберту он напоминал скорее ту вызолоченную образину для чая, которую им приносили в Тамбове. Кажется, она называлась «самоваром». «Что бы я сейчас не отдал за чашку нормального чая», — подумал Роберт, глядя, как толстый монах в черной рясе чинил забор. — Добрый вечер, святой отец, — окликнул его Квин. — Нам сказали, у вас на ночь остановиться можно? В трактире мест нету. Монах обернулся и сплюнул в банку зажатые между зубов гвозди. — Можно, конечно, можно, — сказал он, с энтузиазмом откладывая молоток и деревянные плашки. — Вы идите пока к настоятелю, за лошадками я присмотрю. «Видно, на починку заборов даже монашеского терпения хватает не всегда», — подумал Роберт и поплелся за остальными сквозь открытые ворота. Во дворе было чисто. В пыли кое-где еще остались полукружья от метлы. У башенки из пустых ульев на удивление широкоплечий монах курил трубку. — Вечер добрый, — начал Квин. — Не подскажете, где настоятеля найти? Мы бы на ночь остановиться хотели. Монах поднял голову, перекинул себе на грудь толстую золотую косу. «Мужчина ведь… вроде бы. С каких это пор монахам можно носить косы?» — задумался Роберт. — Я настоятель. Идите внутрь, скоро мы все накроем, — сказал монах. Голос у него был приятный: не слишком высокий и не слишком низкий, вкрадчивый слегка. «На звук такой, какое молоко с медом на вкус», — подумал Роберт почему-то. Настоятель поднялся со скамейки, выпрямился, насколько мог (он был заметно горбат), и пригласил их в деревянную пристройку. Ни молока, ни меда на их столе не было. Настоятель принес откуда-то муравленый горшок (в нем оказался суп с говядиной и разваренной перловкой), толстый монах добавил к этому пирог с какими-то сладкими, прохладными на вкус листьями и чайник душистого чая. «Простая, не пресная еда», — подумал Роберт, жуя. Пирог с листьями ему однозначно понравился больше всего. — Куда едете, если не секрет? — поинтересовался настоятель, устроившись перед ними. — Мы ищем замок князя Вэла, — ответил Квин. — Мы хотели встретиться около него с нашими хорошими друзьями… — С профессором и юной дамой? Мистер Бауэр подобрался. — То есть они были здесь? — спросил он, чуть резче, чем стоило. Настоятель этого будто бы и не заметил. — Вы разминулись буквально на день. Если вы будете любезны дать мне карту, я все вам расчерчу, — ответил он мягко. Мистер Бауэр разложил на столе замызганную карту, протянул настоятелю карандаш. — Нам бы хотя бы до перевала… — пробормотал Артур за их спинами, пока настоятель отмечал что-то ровной, уверенной штриховкой. — Что, сильно мы заплутали? — поинтересовался Квин, следя за его руками с явным уважением. Настоятель дернул плечом. — Ну, крюка вы дали основательного, — проговорил он и вернул карту мистеру Бауэру. — Вам же, надеюсь, известно, что такое князь Вэл? — Кто же он? Местный сатрап? — спросил Квин весело. Настоятель опустил золотые ресницы. Улыбнулся. — Сатана, в народе говорят. Впрочем, я бы сказал, что это чересчур уважительно к его персоне… — Волколак, — прошептал Бауэр, не поднимая глаз. — Упырь. Настоятель посмотрел на него удивленно. — Это уже ближе к правде, — пробормотал он с кивком. Квин оживился. — Мы знаем. Мы поэтому его и ищем. Этот… упырь погубил одну девушку, которую мы все очень любили. И еще одну проклял. «Хорошо все-таки быть настоятелем, — подумал Роберт, прихлебывая чай с чабрецом. — Не надо секреты клещами вырывать». Настоятель вскинул брови. — Вот как. То есть вы с ним драться будете? — Будем, — сказал мистер Бауэр, отложив слегка подгорелую корку. — У вас есть какие-нибудь практические советы на этот счет? Настоятель уперся подбородком в сплетенные пальцы. Задумался. — Драться с нежитью лучше всего налегке, — сказал он наконец. — Если вас что-то мучает, страх или вина, лучше оставить все здесь. Артур зашипел сквозь зубы. Вроде бы обжегся своим чаем. — Вы нам исповедаться предлагаете? — спросил он, потирая губы. Настоятель кивнул. — Так вам и спать будет легче. Решите между собой, кто где в очереди. Мы пока со стола уберем. Бауэр вызвался первым. Потом шел Квин. Роберту не хотелось быть последним, так что он договорился за ним. «А ведь в последний раз мы так договаривались для ее бальной книжечки», — подумал Роберт, глядя, как Бауэр последовал за толстым монахом. Они остались за голым столом. Квин перечитывал карту. Артур дремал, уткнувшись в сложенные руки. Роберт понятия не имел, чем себя занять, каждые несколько минут проверял часы. Бауэр вернулся меньше чем через полчаса. Заявил, что устал, что пойдет спать прямо сейчас, и пропал. — Я что-то не понял, в каком он настроении, — шепнул Роберт Квину. Тот пожал плечами и поднялся со скамьи. Он вернулся через те же полчаса, с догорающей сигариллой в зубах. Тоже пробормотал, что ляжет спать пораньше, и исчез. Роберт даже спросить ничего не успел. «Откуда у него сигарилла? Он что, в исповедальне закурил?» — подумал он, шагая за толстым монахом. Что-то было не так. Он не мог объяснить, что. Что-то зудело под ложечкой, ныло, как душевная мозоль. Он протиснулся сквозь приоткрытую дверь. Огляделся. Скамеек в этом зале не было. У фресок торчали строительные леса, всюду стояли початые банки с краской. Роберт даже не все из этого мог назвать фресками: справа от него был какой-то набросок с печальными, густо-угольными глазами. «А пахнет как положено. Ладаном и миррой», — подметил Роберт. У завешенного холстиной алтаря горели свечи. У этих свечей, спиной к нему, возился настоятель. Роберт подошел к нему тихонько, прочистил горло. — Прошу прощения, я не вижу, где у вас находится исповедальня? Настоятель накрыл свечу маленьким глиняным колпачком. — В наших храмах ее не бывает. У нас исповедуются просто. Без стены. Он пошел дальше, гася свечи одну за другой. Роберт сконфуженно последовал за ним. — Простите мне, святой отец, ибо я... — Возьмите ведерко, пожалуйста. Роберт моргнул на накрытое тряпкой ведерко, поднял его кое-как — ведерко было на редкость увесистое. — Идите за мной, только осторожно, тут лестница крутовата. Роберт прищурился. Да, в щели между фресок действительно была лестница — освещенная лампами, забрызганная то ли краской, то ли цементом. «Интересная, однако, получается исповедь», — подумал Роберт, пыхтя вслед за настоятелем. Он вдруг заметил что-то странное на его рясе: два параллельных разреза, точно поверх горба. Наконец настоятель выбрался на площадку, забрал у Роберта ведро и зашагал к противоположной стене. Там, в уголке, валялась стремянка. Роберт огляделся, задрал голову. Над ним чернели внутренности колоколов. Их веревки волочились по полу, так что Роберту пришлось перешагнуть через парочку узлов. За окнами в бледно-лиловом небе кричали птицы. «Да, недолго им кричать осталось», — подумал Роберт, запахиваясь в пальто. В своем экипаже они с каждым днем чувствовали приближение ноября. — Так в чем? Роберт встрепенулся. Настоятель уже поставил под колоколами стремянку, взобрался на нее, примостив ведро на одной из перекладин. — В чем вы согрешили? Роберт подошел к стремянке, взялся за нее на всякий случай. — Квин же вам, наверное, рассказывал? Про ту девушку, которую мы не уберегли? Она была моей пациенткой. Я… я раскаиваюсь, что не распознал ее недуг раньше. Я думал, это чисто физическая болезнь, ну, или нервное истощение… Что-то заплескалось над ним. Настоятель поднял тряпку из ведра. На стремянку посыпались бриллиантовые капли. — Вы не были основным ее врачом, — сказал он, осторожно протирая колокол изнутри. — Вы не могли знать, что с ней стряслось. В этом вы не виноваты, и вы сами об этом знаете. Кровь прилила к щекам. «Нужно же хоть кому-то об этом рассказать», — подумал Роберт, барабаня пальцами по стремянке. — Понимаете… Мне предлагали ее исцелить. Но это были страшные люди. Друзья князя Вэла. И я до сих пор думаю, если бы я согласился, вдруг Кэтти все еще была бы жива… — А что они попросили взамен? Нагрудный карман вспыхнул. Роберт опустил глаза. — Одного бедного профессора, которого князь Вэл свел с ума. Тоже моего пациента. Я, знаете, содержу дом для душевнобольных. Он прикусил язык. Последняя фраза вдруг показалась ему каким-то мальчишеским хвастовством. — Почему именно вы отказались? Дело ведь не в том, что они язычники. Что вас остановило? Роберт нахмурился. — Я не говорил, что они язычники… Настоятель тщательно выжал тряпку в ведре и взялся за соседний колокол. — Все друзья Вэла язычники, так или иначе. Либо поклонники лукавого. «Сатанисты», так же это сейчас называется? «И не поспоришь», — подумал Роберт, стараясь успокоить дрожь в руках. — Да, да… Это, пожалуй, главное, в чем мне нужно признаться. Этот профессор… Рэй Мериотт. Я безумно перед ним виноват… Несколько капель упало к его ногам. Настоятель не задавал вопросов. Стремянка тихонько скрипела под его весом. «Он ничего не скажет. Так и будет ждать, пока я не признаюсь», — подумал Роберт и закрыл глаза. — Это случилось почти год назад. Наверное, больше. Я тогда посватался к той девушке, к Кэтти. Она мне отказала. Выбрала Артура. Я ее не виню, я понимаю, почему — он все-таки лорд, к тому же ее кузен… Настоятель молчал. Роберту почему-то показалось, что он нахмурился. Ну или должен был нахмуриться. — Но это неважно, зависть я как-нибудь сам замолю. Так вот, после того неудачного сватовства Квин решил, что нам надо собраться вместе. Он тоже к ней сватался, он вам говорил, да? Настоятель еле заметно кивнул. — Так вот, он сказал, что нам стоит отметить это вместе, показать Артуру, что мы на него не обижены. И я правда не был обижен. Я не знаю, что я тогда чувствовал. Мы так хорошо посидели… А потом я вернулся к лечебницу. Я был очень пьян, до дома было далеко, моя лечебница находится за городом. Я пришел к Рэю в комнату… Он рассмеялся, покачал головой. — Это смешно, я понимаю. Он мне в отцы годится, он совсем седой... Он ничего не сказал. Очень тихо лег. Я ведь просто ему скальпель показал, я бы не стал на самом деле его... Колокол еле слышно зазвенел. Настоятель перехватил веревку, удержал ее, пока колокол не затих. — И это было не единожды. Я регулярно это делал. Я потакал его недугу, я даже адреса публичных домов у него выспрашивал. Особых публичных домов. Я ведь не говорил, что Рэй содомит? А потом в особняке рядом с нами поселился князь, и Рэй совсем покой потерял. Он ждал его. Он даже сбежал к нему как-то раз. Мы, конечно, все равно его поймали, вернули в палату. А потом на одном званом вечере я рассказал про него знакомым, не упоминая имени, естественно… И князь это слышал. Сказал, что очень хочет Рэя увидеть. За деньги. И я согласился. Роберт снял очки, провел рукой по лицу. — Господи, вам, наверное, кажется, будто у меня там какой-то публичный дом. Но то, что сделал князь, было гораздо хуже. Он подкреплял его фантазии. Я помню, как Рэй рыдал у него в ногах, а князь все улыбался и гладил его по голове. Как животное. Как собаку. Стеклышки очков уставились на него. Роберт не выдержал и надел их обратно. — И эти фантазии... Его сны. Я не могу выкинуть их из головы. Профессор говорил, вампир может исказить любое воспоминание, внушить человеку что угодно… И я теперь думаю, что именно случилось с Рэем на самом деле? Он говорил что-то про Рим и гладиаторские бои. Я видел в одном из домов князя комнату с матрасом и подушкам вместо пола. Это чудовище, скорее всего, заставляло его участвовать в своих оргиях. Но это не самое страшное… Ему снится инквизиция. Снится мир, где он — женщина. И все это так детально, что я сам иногда в это верю, потому что я тоже есть в этих снах. Я знаю, что все это ерунда, заразный морок… Но иногда мне хочется, чтобы это было правдой. Я не хочу знать, что князь раздирал его изнутри или одевал женщиной. Настоятель спустился на пол с ведром наперевес, сложил стремянку и прошел к дальнему углу. Роберт улыбнулся ему вслед. — Это все безумно? Отвратительно, да? Нам этого не простят? Ни мне, ни ему. Настоятель положил стремянку набок, подпер ее ведром. — А если бы он вас простил? Роберт посмотрел на него недоуменно. Настоятель развернулся. Глаза его стали неожиданно черными и цепкими. «Птичьими», — подумал Роберт, невольно отступив. Настоятель подошел к нему вплотную. — Если бы Рэй сказал: «Я прощаю вас, доктор, идите своей дорогой»? Что-то коснулось его нагрудного кармана. Скользнуло внутрь. Роберт почти вскрикнул, но настоятель уже вытянул фотографию на последний вечерний свет. Он держал ее между двумя пальцами, чуть отведя руку. «Как что-то нечистое», — подумал Роберт. — Если он благословит вас на то, чтобы жениться на хорошей девушке, помогать больным, по выходным пить чай с родителями… Роберт не соображал толком, что делает. Он выхватил фотографию, прижал ее к груди. — Нет, — прошептал он, не глядя на настоятеля. — Это невыносимо. Вы же сами понимаете, что это невыносимо. Он усмехнулся, отогнул уголок фотографии, поймал знакомый сердитый взгляд. — «Идите своей дорогой». А что это вообще такое, «моя дорога»? Что я делал без него? Был инквизитором, потом снова топил ведьм… Караулил умалишенных. Настоятель молчал. Да даже если бы он что-то сказал, Роберту было, в общем-то, все равно, что он думает. — Я ведь искал все того же, — продолжил он, бережно складывая фотографию. — Крови, различных сортов мук… И отказа. У меня всегда было очень много отказа. Когда Кэтти сказала, что не пойдет за меня, когда больные сопротивлялись лечению, на меня находило такое… вы понимаете? Фотография вернулась в карман. Настоятель все стоял, скрестив руки на груди. — Вы не понимаете, — подытожил Роберт. — Вы не можете понять. Мне нужно, чтобы он испытывал ко мне какое-то чувство. Я не хочу, чтобы меня прощали. Настоятель окинул его непонятным взглядом. — В таком случае вы правильно сделали, что меня не дождались, — сказал настоятель и потянулся всем телом. Из разрезов на рясе выскользнули крылья. Не белые и не черные: серые, с каким-то лиловатым отливом. Карие глаза на них поморгали и печально уставились на Роберта. «Насколько можно смотреть печально без ртов и бровей», — подумал Роберт. Настоятель достал из сумы у бедра трубочку и кисет, порывшись, нашел огниво. — Вы что же, тоже его брат? — спросил Роберт устало. Настоятель закурил, протянул ему огниво. Роберт чертыхнулся про себя и достал портсигар. — Сводный,— ответил настоятель, глядя, как Роберт зажигал свою сигарету. Левое крыло он прижал к себе, чтобы не подпалить перьев. Одно перо все равно проплыло по воздуху и опустилось Роберту на плечо. — Жаль, конечно, но мне стоило догадаться, что я не смогу вам помочь. Настоятель шевельнул правым крылом. Глаза исчезли, вместо них на крыле проступили очертания того снежного города. — На моем круге вам было бы слишком спокойно. Вечный март. Ни серы, ни огня. «Вечный март. Ничего делать не нужно, сиди себе и жди. Вон она, настоящая весна, не за горами», — подумал Роберт, глядя на город. На шпиле единственного собора не было никакого креста. — На вашем круге… — повторил Роберт, смахивая с себя перо. — Хотите сказать, что нам придется ползти по всем кругам, прежде чем мы доберемся до Вэла? Настоятель нахмурился. Из его ноздрей пополз дым. — Не думаю, что остальные так уж хотят вас видеть, — сказал он мягко. — Хотя… вроде бы наш отец хотел с вами познакомиться. Роберт кивнул и коснулся креста под рубашкой. Его тепло вдруг показалось совсем крохотным, как свечной огонек в пустом доме. Настоятель повел плечами и втянул в себя крылья. — Зовите вашего друга. Постарайтесь выспаться хорошенько. Дорога до перевала долгая, — сказал он и зашагал к лестнице. Роберт заметил какое-то движение справа, помедлил. За окном вился первый снег.