Негатив пророка

В то утро сразу после завтрака Сорока впихнул ему ком холстины. Ворон развернул его подальше от стола. Ком оказался чем-то вроде рясы с засаленным капюшоном. — К ней еще сапоги есть. Сегодня в теплицу пойдем, колючки стричь. — Что, тоже для дюжинок? — спросил Ворон, уже не надеясь, что ему что-то объяснят. Сорока подмигнул ему и щелкнул садовым секатором, похожим на птичий клюв. — А то! В теплицу они выбрались втроем: юноша из парка увязался за ними. «Ласточка. Так его зовут», — вспомнил Ворон. «Колючки» оказались мохнатыми сухими джунглями в дальнем углу теплицы. Ворон понятия не имел, что это было за растение. Может, шиповник, может, ежевика. Ни листьев, ни плодов на нем не было. Ласточка расправил несколько мешков и взялся за свой секатор. «А у него секатор покрасивей. Не такой ржавый», — подумал Ворон и натянул перчатки. До обеда они разобрались хорошо если с половиной куста. Мешки ощетинились колючками. — Ну и будет пока, — сказал Сорока, перекатывая в зубах сигарету. — Пускай после обеда эти лоботрясы нас сменят. Все одно Фрина только вечером приезжает. «Вот уж не было печали», — подумал Ворон, пока Ласточка завязывал мешки один за другим. — А что твой пыточник? — поинтересовался Сорока, пихнув Ворона в бок. — Не снился тебе? Ворон покачал головой. К Роберту в сны он не лез, хотя кудель и предлагала: становилась мягкая и белесая, как чьи-то лохмы. — Зачем ему мне сниться, — проронил Ворон. — Самое нужное я ему и так оставил. Сорока фыркнул. — Благословенье-то? Нужно оно ему сто лет. Благословенье в постель не потащишь. Ворон зыркнул на него из-под бровей. — А сам-то ты что своему пыточнику оставил? — спросил он. Сорока улыбнулся широко-широко, поднес к сигарете зажженную спичку. — Ворчать и креститься не будешь? А то идем, покажу. Ворон молча кивнул и поднял мешок. Оставлять все на Ласточку он не собирался. «Вон же он какой худенький. В чем только душа держится», — подумал Ворон, пыхтя от натуги. Они кое-как затащили все к Клесту в комнату, переоделись, а после обеда Сорока схватил Ворона за запястье и потянул вниз по лестнице. Они остановились у двойной двери с геометрическим узором. Рядом с ней из стены торчал блестящий бронзовый рычаг. Если Ворон правильно все помнил, за такими дверями в действительно богатых домах были лифты для белья. «Потому что народу обязательно надо пошиковать», — подумал Ворон. Сорока потянул за рычаг, и дверь расползлась в стороны. За ней оказалась небольшая комнатка, обитая панелями из красного дерева. Ворон сглотнул и ступил внутрь. Лифтов он не любил. Не то чтобы ему так часто приходилось в них ездить. «Образина механическая. Скрипит, шатается, мальчишка-лифтер стоит важный, — подумал он, вжавшись в угол. — Интересно, какой черт в ответе за лифты?» Сорока встал перед ним и склонился к пластинке с кнопками. Ворон только теперь заметил, что тот захватил с собой фарфоровую супницу. Из-под ее крышки вместо ложки почему-то торчали щипцы для сахара. Сорока постучал по кнопкам, что-то щелкнуло, и лифт бесшумно пополз вниз. — Куда едем-то? — спросил Ворон, с тревогой поглядывая на светящуюся витражную лампу над дверью. На ней одна за другой вспыхивали цифры. Сорока прижал палец к губам. — Увидишь, — сказал он, и лифт остановился. Двери открылись. Перед ними не было ничего. Только обложенная кирпичами темнота да несколько шагов земляного пола. «Не похоже на винный подвал, — подумал Ворон, стараясь держаться Сороки. — Скорее похоже на…» Сорока ударил кулаком по стене, и в коридоре зажегся свет. «…казематы», — понял Ворон. Вокруг них блестели чугунные исцарапанные прутья. — Ты не бойся, не отставай, — сказал Сорока и зашагал по коридору. Лифт закрылся за спиной, снова щелкнул. Точно уехал. Ворон поспешил за Сорокой, стараясь отставать от него не больше чем на пару шагов. В камерах вокруг них вспыхивали разноцветные точки. — Сорока… — начал было Ворон и тут слева от него кто-то выступил из темноты. Светловолосый юноша проследил за ним порочными чайными глазами, прошелся взад-вперед. Кажется, потерял интерес. — Этого не бойся, ему ты староват, — сказал Сорока, не оборачиваясь. — Вот, теперь пришли. Он остановился у решетки, достал из супницы щипцы и громыхнул ими по прутьям. — Эй! Вставай, пешая вошь! Свет зажги! Две белые точки моргнули в темноте. Кто-то тяжело вздохнул, хлопнул в ладоши, и во всех камерах зажегся свет. Ворон огляделся. В каждой камере сидело по человеку. В основном пожилые джентльмены, похожие на завсегдатаев масонской ложи, несколько ровесников того юноши. Здесь даже была одна женщина — носатая дама с темными пристальными глазами. В камере перед Сорокой стоял старик с самыми пушистыми баками, которые Ворон когда-либо видел. «Погодите, — вспомнил Ворон. — Я же его знаю. Это же тот кучер, который нас привез». За спиной старика над койкой действительно висел костюм кучера. Рядом с ним лежал цилиндр и платяная щетка. — Добрый день, профессор, — сказал старик густейшим оперным басом. — Как вы поживаете? «У него клыки», — понял Рэй и, присмотревшись, увидел в глазах у старика знакомые алые искры. — Господин профессор вот интересуется, что я тебе оставил? — сказал Сорока и тряхнул супницей. В ней что-то заскреблось. Старик посмотрел на него измученно. — На что тебе перед ним позориться… Ворон поморщился. Старик этот был сложен, как положено любому лондонскому джентльмену его лет, — крепко и слегка по-бульдожьи. Тем хуже было слышать от него этот заискивающий тон. Сорока улыбнулся. Губы у него дрожали. — Ничего, ты давай, тащи. — Мартин… Сорока снова ударил щипцами по прутьям. В соседней камере кто-то застонал, будто проснувшись. — Я сказал, тащи, — процедил Сорока. Старик поднялся со своей койки и закопошился под тюфяком. — Чего копаешься, ты же помнишь, где оно, — зашептал Сорока, постукивая щипцами по решетке. Ворон взял его за локоть. Сорока на него и не посмотрел. — Сорока… — начал Ворон снова, но тут старик нашел, что искал. Это было платье в эллинском стиле, с едва простеганным лифом. По ощущению, оно едва доходило хозяйке до колен. «Еще и красное. В таком только спать. Ну или ухажеров привечать, по долгу профессии», — подумал Ворон и нахмурился. — Расскажи господину профессору, откуда оно тут такое? — сказал Сорока глухо. Старик потупился. — Я украл его из спальни моей невесты. Я был пьян. — А сколько твоей невесте было, еще раз? Старик долго молчал, комкая платье. — Двадцать четыре, — выдавил он, наконец. Сорока улыбнулся еще шире. — А потом ты как развлекался? Когда она тебя отшила? Когда ты из моей одиночки не вылезал? Старик поднял голову. Улыбнулся в ответ, не показывая клыков. — Ты же помнишь. Глаза Сороки потемнели. — Я-то помню. «Надень, и я сниму цепь». «Надень, и принесу что-нибудь, что не овсянка». Супница заплясала в его руках. Сорока дернул на себя ручку сбоку решетки, и к нему выскочил небольшой ящик. — «Надень, и сегодня тебя не тронет никто, кроме меня». Сорока снял с супницы крышку и за уши достал из нее окровавленного кролика. Кролик тут же задергал лапами. «Живой еще», — подумал Ворон, протянул руку. Старик, рыча, рванулся к решетке. — О-о-отдай, — протянул он нараспев. — Не с-мей. Ворон не стал его слушать, повис у Сороки на плече. — Что, жалко тебе его? — хмыкнул Сорока, мотнув головой непонятно в чью сторону. — А меня кто когда жалел? Соседи наши? Когда в речку меня макали? Ворон покачал головой. — Мне не его жалко. — А кого же тогда? — Кролика. Сорока посмотрел сначала на Ворона, потом на кролика. Рассмеялся в голос, не обращая внимания на то, как старик за решеткой скрежетал зубами. — Крысы у него щекотявые, — прохрипел он, вытирая глаза свободной рукой. — Кроликов ему жалко. Ну, на тогда! Держи! Ворон еле удержал кролика в руках. Питался этот кролик явно хорошо. Еще и укусить норовил. «Не бойся. Не обидят тебя. Сиди тихо», — подумал Ворон, зажмурившись, и погладил кролика по спине, не обращая внимания на кровавые колтуны. Кролик обмяк. Ворон все равно чувствовал, как стучало его сердце. — Отнеси его к Жаворонку, отмойте его хорошенько, — бросил Сорока и повернулся к решетке. — А тебе тогда что, тебе сегодня только мертвечина. Он запустил щипцы в супницу и достал из нее сырой бифштекс. Старик застонал. Платье упало на пол. — Ты уж извини, но на кормежку я смотреть не буду, — сказал Ворон и, развернувшись, зашагал по коридору мимо стонущих клеток. Кролик уже дремал у него в руках. Ворон дернул за рычаг у лифта, ввалился внутрь и уставился на кнопки. Кода он не знал. — На нуль нажми, — крикнул ему Сорока, загружая в ящик первый бифштекс. Кнопка поддалась с приятным щелчком. Наверху Ворон добрел до гостиной, кое-как разыскал Жаворонка. Тот сидел с пяльцами у окна. Серая гуща за стеклом почему-то казалась светлее. — Я кролика у Сороки забрал, — сказал Ворон и поднял кролика повыше. — Его помыть надо. Посмотреть, не поранился ли. Жаворонок сразу же убрал пяльцы, взял у Ворона кролика и принялся осматривать его от макушки до кончиков лап. «Даже уши ему вывернул», — подумал Ворон. Кролик все стерпел. Разве что чихнул пару раз и попытался почесать себе щеку. — Ран точно нет, — сказал Жаворонок наконец. — А кровь откуда? — Сорока его в супницу посадил. На сырые бифштексы. Жаворонок понимающе улыбнулся и потрепал кролика по голове окровавленной рукой. — Ну, Сорока есть Сорока, — он обернулся. В прихожей за ними нарастал какой-то шум. — О. Уже приехал. Ты иди пока, кролика я сам вымою. «А помочь я был бы не против», — подумал Ворон и поплелся в прихожую. Тут, кажется, столпилась вся их птичья братия, со всем подобающим шебуршением и гулом. По рукам ходили свертки и деревянные ящички, круглые коробки с обитыми кружевом крышками. — Это откуда такое богатство? — поинтересовался Ворон у Ласточки, который разворачивал в углу что-то похожее на обувную коробку. — Из Парижа, — выдохнул Ласточка, прижав к груди скомканную обертку. «Неужто родина его?» — подумал Ворон и одним глазам заглянул в коробку. В ней оказались черные балетные туфли. Он побрел к входной двери, туда, где густели люди и смех. Что-то черное и пушистое маячило между спин. Череп распирало какое-то предчувствие. «Птичья тишина у львиной берлоги, — подумал он. — Скрип кормы на грани мальстрема». Наконец он вывалился из толпы со стороны пыльного фикуса, поднял голову. У двери стоял молодой человек в черной шубе. Ворон стиснул виски. Никогда еще за все время в этом доме у него так не раскалывалась голова. «Это что-то старое, — понял он и застонал сквозь зубы. — Что-то до Вэла». Пыльный фикус вытянулся над головой, раздался в стороны. Потолок посветлел и истаял вместе с головной болью. Он опустил руки, огляделся. Над ним было прозрачное голубое небо и облачка, легкие, как винная пена на донышке стакана. Он слышал треск костров, запах свежего мяса, а где-то поодаль — пение и звон бубнов. «Великий праздник», — подумал он, поглядывая на цветы и пальмовые листья, на солнце, дремавшее на коленях у золоченых богов, холмы далеко за бухтой: персиковые, сизые, дымчато-лиловые. — На что они так смотрят? — спросил над ним кто-то. Он обернулся на голос. Рядом с ним, за пару шагов от толпы, стоял молодой человек с мягким персидским профилем. «Царевич приезжий», — понял он, хмыкнул, и схватил царевича за руку. — Идем, — сказал он деловито. — Покажу. Он вздохнул поглубже и принялся продираться сквозь толпу, сквозь их шепотки и возгласы. — А не богохульно ли? —…не так уж хороша. Больно бледная, желтушная почти. — Вдруг болеет чем? — Совсем дорого брать стала, честных мужей обдирает… — Он что, правда с нее писал? Наконец он вывел царевича между двух безбородых мальчишек, ткнул вперед пальцем. — Вот. Любуйся. Одна служанка развернула ковер, и тот покатился по ступеням, исчез далеко внизу. Другая стояла, пошатываясь, пытаясь удержать покрывало и зонтик. Третья опустилась на одно колено, развязывая ремешки голубых сандалий. Совсем маленькая девочка перебирала ларец с украшениями. Все они были хороши безусловно. И ему вдруг стало жаль, что никто из толпы не видит, какие черные у первой волосы, какие зеленые у второй глаза, какая светлая у этой девочки улыбка. Но тут их госпожа развязала свой пояс, и вся его жалость вдруг потупилась. Поблекла. Ее нагота мерцала среди них: оттененная, отраженная, высмеянная. «Несравнимая. Непревзойденная», — подумал он и отвернулся. От такой наготы всегда лучше отворачиваться и идти дальше, сгорбясь, чтоб не прогневать кого-то из ревнивых богов. Ропот разбился о ее круглые плечи, упал к ногам вместе с хитоном. Она спустилась по лестнице, с портика в море, волны обняли ее колени и… — А, вы, значит, Ворон? Он моргнул. Очнулся. Молодой человек смотрел на него, скалился своими жемчужными зубами. — Рад наконец-то вас увидеть, — сказал он и приобнял Ворона за плечи. — Идемте. Познакомимся по-человечески. Его комната была немногим больше остальных: сплошные подушки и ковры, пунцовые и золотые краски. На скамеечке для ног спал белый кот с рыжими и черными пятнами. Пятно чуть повыше хвоста напоминало сердце. «Словом, будуар», — подумал Ворон и чуть не споткнулся о раскрытый буклет. Вроде бы это было расписание лондонских поездов. Молодой человек сбросил шубу на первое попавшееся кресло. Кот на скамеечке пошевелил ушами, зевнул и перевернулся на другой бок. — Ну, как вам тут живется? — спросил молодой человек, плюхнув на кровать чемодан. — Хорош. Молодой человек обернулся. Вскинул брови. — Хорош говорить на «вы», — объяснил Ворон. — Я тебя помню. Молодой человек уселся в кресло, достал из шубы спички и золотой портсигар. — Я тебя тоже, — улыбнулся он и поднес сигарету к губам. «Точно подкрашенным», — подумал Ворон, хмурясь. — Хоть скажи, как тебя в этой зовут-то? Молодой человек притянул к себе пепельницу в виде сплющенного розового бутона. — Максом, — ответил он, смахивая пепел. — А тебя Рэем. Красивое имя. Ворон потряс головой. Имя зацепилось за него, как паутина. Слава богу, отлипло. — Какое дали, — бросил Ворон. — А в этой я тебе на кой сдался? Опять с товарками поспорил? Что киника соблазнишь? Макс фыркнул. — Очень мне нужно тебя соблазнять. Это я просто так, по доброте душевной. Чтобы ты не пух с голоду. «На местных харчах если и пухнуть, то точно не с голоду», — подумал Ворон, нащупывая под пиджаком свои бока. — Видал я твою доброту, — он показал глазами на пол. — Там, в подвале. Макс отвел сигарету в сторону. Улыбнулся почти кротко, одними губами. — Если захочешь, твой там тоже будет, — сказал он после глубокого, сладкого вдоха. — А не захочу, так ты сам все решишь и его за меня покараешь, — Ворон покачал головой. — Дура. Последнее слово кольнуло его в лоб, как заноза. Кажется, он сказал его на древнегреческом. «А ведь тогда, в аудитории, когда я абракадабру студентам нес… Там ведь лекция тоже про Афины была», — вспомнил Ворон. Макс раздавил сигарету в пепельнице-бутоне. — Шут бы с ним, с твоим пыточником, — сказал он бойко. — Меня больше его друзья интересуют. — А что с его друзьями? Макс сложил губы трубочкой, глянул куда-то в сторону. Ворон вздрогнул. Его вдруг обдало ноябрьским холодом, он почувствовал запах лошадей и дегтя, запах старой крови. — Что с Вэлом? Он почти это выкрикнул. Макс поднялся из кресла, взял его за руку. — Идем. Покажу. «Мда, вот где у него главная роскошь», — понял Ворон, заглянув в нужную комнату. Это была целая купальня с огромной ванной в виде морской раковины и кучей забитых полок. Макс завозился у них, собирая пузырьки и коробки, одной рукой вывернул вентили. Вода загрохотала о мраморное дно. — Подожди, пускай наберется, — сказал Макс и сыпанул в бурлящую воду щепоть какого-то розового кристального порошка. Ворон ждал. Что еще ему оставалось делать. Он даже названия этих снадобий не знал. Там точно было что-то похожее на молоко, был мед, ворох сухих цветов, крошеные бабочкины крылья. «Какой смысл мыться в размокшем букете?» — подумал он, и Макс закрутил вентили. — Готово. Умойся тут трижды, трижды скажи, что хочешь видеть Вэла. Ворон осторожно склонился к водной глади. Она теперь была мутная, переливчатая, как лунный камень. Он зачерпнул немного, поднес к лицу. — Вэл. Вода была теплой. Никаких размокших лепестков он не почувствовал. — Вэл. Вторая пригоршня оказалась еще теплее. Пахла молоком. — Я хочу видеть Вэла. Он открыл глаза. Отстранился. Вода забурлила перед ним, разгладилась, и он увидел припорошенные снегом руины, верхушку какой-то башни. На ней, опершись о трость, стоял Вэл: совсем сгорбившийся, иссохший в своей крестьянской шубе. «Нет, это не снег у него в волосах. Это же седина», — понял Ворон и вцепился в бортик ванной. — Ты, по-моему, уже решил, кому из них помогать, — заметил Макс у него за спиной. Ворон посмотрел на него через плечо. — Толку-то. Моя кудель только в сны пролезать умеет. Макс положил руку ему на локоть. — Идем. Он подвел Ворона к тахте в углу, кое-как разобрал подушки, жестом пригласил его лечь. Ворон послушался. Теплая ладонь легла ему на веки. — Закрой глаза, — шепнули ему на ухо. — Я всему тебя научу. Кудель запрыгала у него под боком, нырнула под руку… «Не мою», — понял Ворон, вслушиваясь в чужой шепот. Последним, что он почувствовал, засыпая, был запах помады.

***

— Доктор Бернс? Кто-то коснулся его щеки. Он поморщился и попытался отвернуться. «Не надо, — подумал он, пытаясь дотянуться до прошлого сна. — Мне же до этого снилось что-то спокойное, случайное. Что там было, про университет что-то?» — Роберт? Ладони обхватили его виски. Он открыл глаза. Рэй стоял перед ним в очень хорошем новом костюме. Волосы его в кое-то веки были причесаны, под глазами не было обычных теней. «Видно, так он выглядел в свои профессорские дни», — подумал Роберт мельком. Рэй выпустил его лицо, притянул к себе руки. Роберт тут же схватил его за запястья. — Рэй? Рэй нахмурился. Роберт сам слышал, как жалко и хрипло он звучал, все равно прижал его руки к груди. Привычная золотая искра на ней вспыхнула ярче. — Рэй, как вы? Где вы? Рэй мотнул головой. — Это неважно. Хорошо у меня все. «И правда, это все потом, главное, что жив», — подумал Роберт, кивая. — Мы почти на месте, мы добрались до его замка… — Я знаю. — Завтра… Думаю, завтра все решится. Нашим уже не терпится, — Роберт кивнул в сторону Бауэра и… «Погодите. Где Артур?» — подумал он и завертел головой. Он вдруг почувствовал что-то сквозь сон, будто откуда-то потянуло морозом, будто стукнула дверь. Рэй так и молчал, глядя на свои руки. Роберт все равно их не выпустил. «Выпускать нельзя, тогда сон точно разобьется», — понял он почему-то. — Рэй, я знаю, что, возможно, не переживу следующих суток. Я просто хотел вам сказать… Рэй попытался вывернуться из его хватки. — Не нужно. — Я хотел попросить у вас прощения. За все, что я сделал, за то, что было в лечебнице, за то, что было до нее… — Хватит. Роберт склонился вперед, уткнулся Рэю в плечо. — Я правда хочу загладить свою вину, — затараторил Роберт. — Я знаю, что таких вещей не прощают, но все равно… Простите меня, Рэй. Я не хочу больше вас мучить. Я хочу, чтобы все это закончилось. Я хочу спасти вашу душу. Какое-то время он слышал только стук чужого сердца. — Врете. Роберт поднял голову. Рэй смотрел на него сверху вниз, тем самым взглядом, который он ловил каждый раз: у дыбы в инквизиторских застенках, в той лоскутной постели на втором этаже старого трактира. «Господи, — подумал Роберт. — Я же его…» — Все вы врете. Знакомая боль заныла во всем ее теле. Искорка на груди моргнула. Роберт облизнул губы, хотел было что-то сказать, и тут пальцы Рэя впились ему в рубашку. — Я забираю то, что вам оставил, — процедил Рэй, зажмурившись. — Вместо этого держите вот… Роберт не мог дышать. Искра взорвалась между ребер. Что-то черное вгрызлось в мышцы, пробурило кости. Он почувствовал запах гари. — Вы же добрые люди, храбрые люди. Так будьте честны друг с другом. Пускай ваши пули не найдут его, пускай затупятся колы и ножи. Пускай вас завалит снег, пускай дороги вас невзлюбят… Рэй склонился к самому его уху. — Пускай вам не будет покоя, — прошептал он, и Роберт проснулся. Он кое-как отдышался, коснулся груди. Крест был на месте, прохладный и тяжелый. «Такой тяжелый, будто я действительно ношу на шее чей-то труп», — подумал Роберт и надел очки. Артура на месте действительно не было. Из приоткрытой двери экипажа сочился сквозняк. «Лучше проверить, — подумал Роберт и поднялся на затекшие ноги. — Все лучше, чем сидеть тут и выть». Он высунулся из экипажа, спрыгнул со ступенек в сугроб, закрутил головой. Артур стоял у остатков костра, спиной к нему. Из кармана его шубы торчал револьвер, руки были приподняты. Кажется, он прижимал что-то к себе. — Артур? Артур развернулся к нему. В его руках белели кружевные бабочки, взъерошенные светлые кудри. Артур разжал объятья, шагнул в сторону. Кэтти поднесла к ушам руки, улыбнулась неведомо кому. Опаловые бусины блеснули у ее клыков. «Господи…» — подумал Роберт, и тут Артур поднял револьвер.