Одержимый

      Незаметно наступил февраль. Дарья уже не приходила, чтобы помочь с детьми, Зоя чувствовала себя гораздо лучше и считала, что уже почти что здорова, Владимир тоже более-менее вернулся к обычной жизни.       — Зоя, — произнес молодой человек, откладывая статью для перевода. — Дитя мое наивное… Ты хоть выздоровела?       — Да как сказать? — честно ответила Зоя. — Не знаю, Володя. За детками слежу, с детками занимаюсь, а взять и заставить себя сесть за переводы так и не могу. Думать до сих пор тяжело…       — И мне, Зоя, думать тоже тяжело, — согласился Владимир. — Но это от лекарств все. Так бы бросить… Но врач говорил, что сейчас препараты на убыль пойдут, может, и пройдет все. Вроде как если первый приступ был яркий и поздний, то оно пройдет быстрее, нежели первый приступ был бы неяркий и ранний…       — Потерпи, Володя, — сказала Зоя. — Все пройдет.       — Не пройдет, Зойка, — вздохнул Владимир. — Я о другом… В то, что сарай просто сгорел, там, в этих проклятых жандармериях, не верят. Прямо ничего не говорят, но шуточки отпускают, мол, благородный дворянин решил сварить самогоночки, да не сумел это сделать. Филер за домом приглядывает. А вчера вообще, ты только представь, Зойка, домой их черти принесли! Матушке только нервы трепать.       Зоя ничего не ответила. Вчерашний случай слишком изумил молодую женщину, и она даже не представляла, что такое может быть.       Зоя с Владимиром сидели в комнате. Владимир играл с дочерями, Зоя пыталась перевести хотя бы пару предложений из статьи, чтобы совсем не растерять навык.       Неожиданно раздался стук в дверь.       — Кто там? — спросила Эльвира Марковна.       — Полиция, — раздалось в ответ.       Зоя почувствовала, что ее начинает трясти, Владимир тоже выглядел немало испуганным.       «Сейчас придет и скажет: ‘‘Пройдемте, дорогой товарищ, вас велено вешать к чертовой матери, и без того слишком много времени прошло’’», — пронеслось в голове молодого человека.       Эльвира Марковна, тоже переживая, открыла дверь.       «Что надо? — пронеслось в голове женщины. — За что? Что произошло?»       — Околоточный надзиратель Никонов, — представился гость. — Мадам, нам с вами долго еще сношения иметь, давайте знакомиться ближе.       — Геллер Эльвира Марковна, — ответила женщина. — Классная дама. Но это, возможно, вы и без меня знаете.       — Давайте поговорим, — предложил Никонов. — Может быть, пройдем куда-либо?       — Проходите в комнату, — безрадостно предложила Эльвира Марковна.       Никонов разделся, прошел в зал, сел на диван.       — Эльвира Марковна, сопереживаю вашему горю, — начал Никонов. — Потерять супруга, потом такое горе с сыном… Благородный дворянин захотел сварить собственноручно самогоночки, да ошибся… Как здоровье Владимира Герхардовича?       — Ближе к удовлетворительному, — ответила Эльвира Марковна. — Головные боли, слабость — а что еще стоит ожидать после черепно-мозговой травмы? Да и, я считаю, он от первой еще не отошел. Думаю, вы понимаете, о какой именно идет речь.       — Да, понимаю, — согласился Никонов. — Поэтому я и здесь.       Мужчина выждал паузу и добавил:       — Да, Владимир Герхардович не поднадзорный. И, по-видимому, родился под счастливой звездой. Вспомнить злодеяние, приговор и то, чем он отделался. Черепно-мозговой травмой. Но, будем откровенны, все не может остаться как ни в чем не бывало, да и вы это прекрасно понимаете. Так что я буду к вам в гости приходить, будем разговаривать, справляться о здоровье и настроении Владимира Герхардовича, как только ему станет легче — и к нему загляну, а пока что, если вам больше нечего мне рассказать, могу и не отнимать ваше драгоценное время.       Никонов встал, направился к выходу и, одевшись, произнес:       — Честь имею.       Владимир посмотрел на супругу и нервно сжал рукой колено:       — Зойка, ты же, если не знаешь, они на сыскную полицию служат. Околоточные эти. А сыскная полиция — это, скажем так, нечто под жандармерией. Я не смогу так жить, Зоя, как крыса в лаборатории, за которой постоянно наблюдают! Зоя! Мне всю жизнь вот так жить, под приглядом этого Никонова. А потом не Никонова. Они будут ходить, смотреть и злорадствовать, мол, вот, прижали к стенке этого Геллера, так он теперь и дыхнуть боится, не делает ничего! Я не желаю эту рожу больше видеть в нашем доме и не желаю, чтобы матушка его видела! Вот почему она не погнала его в шею?       — Может быть, посчитала, что это невежливо, может быть, решила, что не вправе так поступать, — предположила Зоя.       — Да они же всю кровь и матушке выпьют! — выругался Владимир. — Зоя, Зоенька, деточка, радость моя! Хоть ты, мое наивное дитя, пойми, что нужно не лапками кверху падать, как дохлый воробей, а жить, бороться, погибнуть, в конце концов, в борьбе, с гордо поднятой головой!       — Или с расколотой головой на снегу, — вылетело из уст Зои.       Молодая женщина чуть растерялась от того, что сказала то, о чем не планировала говорить вслух, однако Владимир увидел только поддержку в этой фразе.       — Или голову на льду расколоть, если будет суждено, но хотя бы эту шелудивую собаку, этого пса паршивого добить! — воскликнул молодой человек. — Хотя бы от одной гнили народ избавить, хотя бы от одной швали!       — Володя, но ведь швалей и гнили в мире слишком много, не убивать же их всех… — чуть растерянно произнесла Зоя.       — Нужно начать с малого, а там жизнь покажет, — ответил Владимир. — Даже если мы сможем сделать жизнь хотя бы в нашей родной стране лучше, это уже будет немало!       Зоя растерялась. Молодая женщина по-прежнему считала, что убивать никого нельзя, но логика Владимира казалась ей достойной восхищения или как минимум внимания.       — Володя, тогда с тебя план действий, а я всегда тебя поддержу, — сказала Зоя.