Одержимый

      Эльвира Марковна разделась. Руки женщины дрожали от внезапно начавшихся переживаний за детей.       «Опять… — подумала Эльвира Марковна. — То, вроде, успокоился, то теперь снова о цареубийстве думает…»       — Владимир, — произнесла женщина. — И какие же у тебя планы?       — Все и просто, и сложно, матушка, — ответил молодой человек. — Нужно убить царя, причем без опасности для себя. Зоя предложила остановиться на оружии. Должен сказать, я даже не додумался до этого — шутка ли, это оружие у нас чуть ли не под носом болтается, а я только о бомбе и думал!       Эльвира Марковна опешила от такого скорого откровенного ответа. Женщина была готова к тому, что Владимир начнет отпираться, однако сын говорил все как на духу.       — И как же все дошло до того, что о твоих планах уже известно в жандармерии? — спросила Эльвира Марковна.       — Не в жандармерии, а Севастьян догадался, — ответил Владимир. — Потому что я не дурачок какой-то, чтобы покупать первое попавшееся оружие, а решил узнать, какое получше. Ну Зоя то есть решила узнать.       Молодой человек подумал и добавил:       — А вообще, матушка, оружие никому не повредит. У отца револьвер был, может быть, я тоже себе хочу! И Зойке, может быть, хочу тоже купить, вам же папа в свое время тоже хотел купить. Чтобы обороняться, если придется…       — Ты сам прекрасно видишь, как этот револьвер Герхарду помог, — произнесла Эльвира Марковна.       Женщина чувствовала, что разговор уходит не в ту сторону. Дальше, по ее мнению, все могло свестись к «я останусь одна», «выйдете замуж за хорошего человека», «а детей уже все равно не будет», «сирот полно, выбирайте любого возраста», «это не котята, чтобы выбирать», «а котят никто и не выбирает» и так далее.       — Зоя, — обратилась к невестке Эльвира Марковна, желая хоть немного узнать правду. — Как вы с Володей до оружия-то дошли?       — Володя спросил меня, как еще можно убить царя — я ответила, что можно застрелить, — сказала Зоя. — Ведь бомба — это и вправду очень опасно, можно самому пострадать.       — А после оружия можно, как Каракозову, тоже под высшую меру пойти, — произнесла женщина.       — Матушка, так вы же тоже тогда, когда я в гимназии заговорила о Каракозове и захотела узнать чуть более подробно, к Елене Игнатьевне меня повели, а Елена Игнатьевна взяла да отчислила меня, — ответила Зоя. — Откуда же мне было все знать?       — Ни за что в жизни не поверю, что Владимир тебе потом не рассказал ничего о том, что так тебя интересовало, — сказала Эльвира Марковна и почувствовала, что возмущение достигло высшей точки и сдерживаться она больше не в силах.       — Все рассказал, матушка, — произнесла Зоя. — Да только это уже потом было, не в гимназии.       На ум снова пришло свежее воспоминание. Как ни пыталась Эльвира Марковна выбросить его из головы, оно снова возвращалось и по дороге, и теперь.       Урок Закона Божьего начался достаточно спокойно. Дежурная ученица прочла молитву, гимназистки достали Библию либо какие-то другие книги — подобным особенно часто увлекались сидящие на задних партах, отец Иоанн начал рассказ о церковной истории. Татьяна, как и всегда, со сдержанным безразличием сидела на уроке, а потом начала рисовать эскиз платья, которое хотела, чтобы ей сшили к весне. Эскиз продвигался медленно, потому что девушка никак не могла решить, нужны ли ей рюши на юбке и сколько пуговиц должно быть впереди.       Задумавшись, Татьяна даже не заметила, что привлекла к себе внимание отца Иоанна. Но если сперва священник подумал, что гимназистка решила зарисовать достаточно необычный неф [1] — отец Иоанн не одобрял подобных художеств на уроке, но обычно не ругал, если его слова не записывали, а зарисовывали, то потом, приглядевшись, священник увидел, что Татьяна рисует совершенно другое.       — Встань, отроковица, — произнес отец Иоанн, обращаясь к гимназистке.       Татьяна нехотя встала.       — И почему же ты рисуешь во время урока? — спросил священник.       — Да потому что мне это платье пригодится куда больше, чем всякие корабли, — ответила Татьяна.       Отец Иоанн сперва опешил от такой наглости, а потом взял лист бумаги, написал на нем пару строк и сказал:       — А теперь пойди и отнеси это вашей классной даме.       Татьяна подошла к учительскому столу, взяла сложенную вдвое бумагу и вышла в коридор. Отойдя пару шагов, девушка развернула записку и прочитала.       «Вела себя непристойно на уроке, отлучена от занятия», — увидела Татьяна.       «Вот не мог же просто выгнать из класса, я бы хоть в коридоре погуляла, — подумала девушка. — Нет, к Эльвире отправил!»       Буквально предчувствуя очередной скандал, Татьяна пошла в кабинет классной дамы.       Неожиданно для себя девушка подумала:       «Хотя… Может, извернуть ситуацию в свою пользу? Чтобы не зря меня с урока выгнали да к Эльвире отправили?»       Чуть-чуть пугала возможность исключения из гимназии, но Татьяна искренне надеялась на то, что даже если ее и исключат, отец сперва поругает ее, а потом устроит учиться в другую гимназию.       «Зато, может, ведьма передумает замуж за папу выходить», — с надеждой сама себе сказала девушка.       Татьяна подошла к кабинету классной дамы, открыла дверь.       — Мадам, отец Иоанн просил передать вам эту записку, — произнесла девушка.       Прекрасно понимая, что может быть написано в записке, Эльвира Марковна развернула лист бумаги.       — И в чем же причина вашего непристойного поведения? — спросила классная дама.       — В моем дурном воспитании, — ответила Татьяна. — Вот и подумайте, мадам, а нужно ли вам это? Создавать семью не просто с мужчиной, а с мужчиной, у которого дурно воспитанная дочь! Да и вряд ли вы меня достойно воспитать сможете — на своих детях научиться не получилось. Разве ж повезет сразу научиться на мне?       Эльвира Марковна сразу же поняла намек на Владимира. Язык чесался ответить что-нибудь резкое, а руки чесались сразу же ударить Татьяну, однако женщина с ехидцей сказала:       — Да, вы правы — такого дурного воспитания я давно не встречала.       — Привыкайте, матушка, — произнесла Татьяна. — Привыкайте. Может быть, после своего сына-цареубийцы я вам ангелом покажусь. А можете прямо сейчас начать упражняться в попытках воспитать меня, матушка.       Последнее терпение, казалось, пропало. Не выдержав, Эльвира Марковна подошла к Татьяне, взяла ее за руку и направилась в коридор.       «К Елене, — со вздохом подумала девушка. — А Елена к директрисе отправит…»       Однако Эльвира Марковна завернула в соседний пустующий класс. Женщина развернула Татьяну, взяла в руку указку, лежащую на учительском столе, и изо всей силы ударила гимназистку.       — Да кто вам позволял устав нарушать! — воскликнула Татьяна, попытавшись вырваться. — Да как вы смеете!       — К вам те же вопросы, — ответила Эльвира Марковна, крепко держа гимназистку.       Татьяна честно предпринимала попытки вырваться, но сильно дергать рукой боялась, переживая и за целостность манжет платья, и за то, чтобы не вывихнуть свою руку. Тем временем Эльвира Марковна явно не планировала останавливаться.       — Довольно, идите! — наконец, произнесла женщина.       Вне себя от гнева Татьяна плюнула на пол, выбежала в коридор и помчалась в кабинет Нинель Осиповны.       — Мадам, — мало что соображая от возмущения, произнесла Татьяна. — Прошу вас выслушать меня.       — И что же произошло? — спросила Нинель Осиповна — на памяти директрисы подобных случаев не было ни разу.       — Мадам, я была удалена с урока Закона Божьего за невнимательность, после чего мадам, — девушка подумала и уточнила, — после чего Эльвира Марковна побила меня указкой.       — А я желаю прямо сейчас увидеть вашего отца, мадемуазель, — Нинель Осиповна не могла сходу вспомнить фамилию Татьяны. — И надеюсь, что после нашего с ним разговора он накажет вас куда серьезнее.       Татьяна опешила. Девушка не думала о том, что именно может ответить ей директриса, больше надеясь на что-нибудь, вроде, «идите в класс». Ни слова не ответив, Татьяна спустилась в раздевалку, отряхнула спину от мела, недовольно поморщившись, надела пальто — казалось, в нем было больно даже дышать, а потом пошла к отцу.       Тем временем Нинель Осиповна, полная возмущения, пошла к Эльвире Марковне.       — И как вы мне прикажете это понимать? — гневно произнесла директриса. — Для кого у нас устав написан или он не для вас, Эльвира Марковна?       Женщина бросила на стол «Правила о взысканиях» и сказала:       — Найдите мне, Эльвира Марковна, в этом документе хоть одно слово о том, что телесные наказания разрешены!       Эльвира Марковна ничего не ответила — женщина прекрасно знала, что нарушила устав, и лишний раз видеть доказательства своей вины не желала. Единственное, что интересовало классную даму, было то, откуда директриса узнала обо всем, да еще и так скоро.       — Если ваша ученица вела себя столь возмутительно, что вы позволили себе запрещенное уставом, вы могли немедленно пойти к Елене Игнатьевне и настаивать на том, чтобы гимназистка, к примеру, была отлучена на неделю от занятий. Или на пару дней — зависит от того, что произошло. Вы почему себе позволяете то, что вправе позволять только родители? Что за желание-то быть свыше всех правил? То, значит, замужнюю Лыкову умудрились на учебу вернуть, которая уже к этому моменту вашей невесткой стала, то до сих пор служите, хотя нравственный облик вашего сына далек от идеала и это очень мягко сказано! Ваше счастье, что попечительский совет излишне добр к вам! Такое чувство, что вы ставите себя превыше всего: и правил, и каких-то моральных норм, и вообще здравого смысла! Не в вашем положении, Эльвира Марковна, себя превыше всего ставить, в другую гимназию с сыном — почти что цареубийцей, никто на службу не возьмет! Штрафую вас на пять рублей.       Нинель Осиповна взяла со стола «Правила» и вышла из кабинета. Тем временем Эльвира Марковна растерянно опустилась на стул и погрузилась в воспоминания.       Десятилетняя Лена, практически в одиночку выполов весь огород, сидит на крыльце, отдыхая и предвкушая пряники, которые ей отец пообещал купить с получки. Хотелось именно тех самых, фигурных пряников.       «В виде петушка, в виде зайчика…» — думала Лена.       Мария Ивановна пару раз говорила дочери, что на вкус пряники с петушком ничем не отличаются от простых пряников, однако Лена уже давным-давно мечтала попробовать именно те самые, заветные пряники.       Отца не было слишком долго. Решив, что он стоит в очереди в лавке, Лена честно ждала не столько Макара Ивановича, столько свои пряники.       Макар Иванович вернулся домой ближе к ночи и не слишком трезвый.       — Хер тебе, Ленка, а не пряники, — сочувственно произнес мужчина, садясь рядом с дочерью. — Мастер, падло, дохерища денег на штрафы повычитал, чтоб ему пусто было! В следующую получку пряники будут, если с голоду не подохнем. А пока что, Ленка, иди да сахару поешь, пока еще не кончился. И водички мне принеси, пить так хочется — язык с трудом ворочается!       Эльвира Марковна почувствовала, что у нее трясутся руки. Единственным возможным выходом женщина видела прямо сейчас пойти и написать прошение об увольнении. Однако даже не столько слова о сыне-цареубийце, который уже сделал ее известной на полгорода, а другое воспоминание заставило Эльвиру Марковну оставаться на своем месте.       Лена вернулась на крыльцо с кружкой воды. Макар Иванович, залпом осушив кружку, сказал дочери:       — Вот такая блядская жизнь у нас, Ленка. Такое блядство везде. Вот думаешь: а не послать ли нахер эту ебаную фабрику, думаешь так, думаешь… А потом понимаешь, что везде, Ленка, так, везде, блядь! И ни хера, Ленка, не изменится от того, что ты пошлешь всех к чертовой матери да уйдешь на другую фабрику! Вот и жалко тебя, такую малявку, отправлять к этим блядям. Так что, Ленка, лучше дома матери помогай, чтобы на тебя не жаловалась, а не будешь по дому работать — к блядям отправлю. Будешь каждый день считать, сколько получки тебе на руки выйдет — половина аль чуть больше.       «Ничего нового», — подумала Эльвира Марковна.       Женщина пару раз обмахнулась тетрадным листом, после чего увидела, что в кабинет входит Елена Игнатьевна.       — Эльвира Марковна, да не переживайте вы так, сердце свое поберегите, — произнесла инспектриса.       — Как всегда говорил тятя, не стоит обращать на все это внимание — везде так, — ответила Эльвира Марковна. Женщина чуть задумалась и спросила. — Как Нинель Осиповна так быстро все узнала? Как говорится, я руки от меловой указки отряхнуть не успела!       — Вы не поверите — мадемуазель Спицына в директорский кабинет влетела, — сказала инспектриса. — Нинель Осиповна отца к себе для беседы вызвала. Меня позвала. Вы пойдете, Эльвира Марковна?       — Нет, — утвердительно произнесла женщина. — Хотела бы при мне разговаривать — сама бы позвала. А мне говорить с Константином Алексеевичем совершенно не хочется.       — Идите уже домой, Эльвира Марковна, отдохните, поспите, — сказала Елена Игнатьевна. — Не принимайте ничего близко к сердцу. Ни первое, ни второе.       — Слова тяти, — согласилась Эльвира Марковна. — Он всегда так говорил…       О том, что Макар Иванович обычно предлагал «положить хер» или «послать этих блядей к ебаной матери», женщина умолчала.       — Матушка, вот если бы вы мне сразу, в гимназии, рассказали о Каракозове или если бы учитель рассказал, все было бы гораздо легче, — произнесла Зоя. — А так приходилось узнавать куда сложнее.       — О Каракозове, значит, — прошептала Эльвира Марковна. — В гимназии, значит!       Набросив на голову платок и кое-как накинув пальто, даже не став его застегивать, женщина выскочила на улицу. Вскоре Эльвира Марковна вернулась с ветками, наломанными на ближайшем дереве, и, раздевшись, подошла к Зое.       — Может, хоть у тебя еще хоть что-то в голове осталось, может, хоть с тобой еще не все потеряно! — воскликнула женщина. — Может, хоть тебя еще как-то удержать от всего этого можно!       — У тебя двое детей, которых тебе растить, а не кому-то другому! — говорила Эльвира Марковна. — Тянет тебя венчаный супруг на дно? Прошение в Синод и свободна! Выйдешь замуж за другого человека! Детей с душевнобольным никто не оставит, с тобой поедут!       — Матушка, вы что такое говорите? — изумилась Зоя. — Матушка! Я буду с Володей до гроба, не стоит припоминать мне ту ошибку, в которой я уже тысячу раз раскаялась! Я буду с моим венчаным супругом до гроба!       — С таким усердием у вас не так уж и много времени осталось, — ответила Эльвира Марковна. — Так, считанные дни до приговора!       Владимир подошел к лежащей на кровати супруге и, увидев, что она плачет, сказал:       — Зоенька, не надо плакать. Можно подумать, впервые матушка воспитать по-своему пытается. Меня тоже воспитать пыталась. Что поделать, взгляды не меняются, она, может, и снова захочет руку на нас поднять…       — Я не об этом плачу, Володя, — вздохнула Зоя, глядя на примостившегося на полу рядом с кроватью супруга. — Я еще не успела об этом сказать тебе… Понимаешь, Володя, едва я подошла сегодня к жандармерии, как вспомнила все, что было. Вспомнила кашу с салом, вспомнила карцер, вспомнила эти ехидные ухмылочки жандармов! Володенька! Я не переживу этого снова, у меня сердце еще того и гляди остановится! Я честно не понимаю, даже так скажу: восхищаюсь, что у тебя оно не остановилось после всего того, что тебе пришлось пережить! Володенька, милый мой, я вынуждена отказаться от всего этого! Я не смогу тебе помочь, я буду только мешать! Хочешь — я пойду и куплю оружие, нужно — помогу в чем-то другом. Но именно помогу, я не буду, Володя, убивать царя!       — Я не вправе тебя заставлять что-то делать, Зоенька, — ответил Владимир. — Я и без того благодарен тебе за все.       Эльвира Марковна краем уха слышала обрывки фраз про «вспомнила жандармерию» и «вынуждена отказаться». Оттого что она только что подняла руку на мало в чем виноватую невестку, стало еще тоскливее.       Спустя пару часов раздался стук в дверь. Эльвира Марковна, вздохнув, пошла открывать.       На пороге стоял Константин Алексеевич.       — Эльвира Марковна, приношу свои извинения за недостатки в воспитании дочери, — произнес мужчина. — Татьяна была наказана за сегодняшний инцидент.       — Все это не от вас зависело, — ответила женщина. Вдруг задумавшись о том, что ситуация может повторить еще не раз, Эльвира Марковна добавила. — Только прошу вас, Константин Алексеевич, понять меня правильно — избавьте в замужестве от необходимости в воспитании вашей дочери.       — Разумеется, Эльвира Марковна, — согласился Константин Алексеевич. — Я зову вас замуж не мои проблемы решать, а хотя бы от ряда ваших избавить.       «Да, избавишься тут от своих… Никак не избавишься!» — со вздохом подумала Эльвира Марковна. [1] неф (устар. корабль) — продолговатая часть здания, простирающаяся от главных входных дверей до хора и покрытая сводами.