Одержимый

      Татьяна не знала, как именно проходил разговор с отцом — Константин Алексеевич, узнав от дочери, что его вызывают прямо к директрисе, был в полном шоке.       — Танюша, ты что натворила? — спросил мужчина дочь.       — Я была невнимательна на уроке Закона Божьего, отец Иоанн отлучил меня от урока и направил к Эльвире Марковне, — ответила Татьяна. — Слово за слово мы поругались, и она меня побила указкой по спине. Я сразу же помчалась к Нинель Осиповне, и она вызвала вас к себе.       — Таня, ты явно была виновата, иначе бы никто тебя наказывать не стал, — произнес Константин Алексеевич, в душе совершенно не одобряя действия классной дамы.       — Но устав нарушать никому нельзя, иначе бы я не пошла к Нинель Осиповне, — ответила Татьяна.       — И ты, Танюша, тоже нарушила устав, — сказал Константин Алексеевич. — Иди домой, я не разрешаю тебе выходить из своей комнаты.       Тем временем Нинель Осиповна, вернувшись к себе в кабинет, вызвала Елену Игнатьевну.       — Елена Игнатьевна, расскажите мне все о гимназистке из шестого класса… — директриса чуть задумалась, пытаясь понять, правильно ли называет класс. — Который у Эльвиры Марковны.       — О ком именно? — уточнила Елена Игнатьевна.       — Которую сегодня с урока Закона Божьего удалили, — ответила Нинель Осиповна.       — Спицына? — больше руководствуясь внутренним чутьем, спросила инспектриса.       — Да, она, — подтвердила Нинель Осиповна. — Вот про нее и расскажите. Что за гимназистка?       — Ее отец, Константин Алексеевич, намерен жениться на Эльвире Марковне, а она, по-видимому, всячески пытается расстроить этот союз, настраивая Эльвиру Марковну против себя, — сказала Елена Игнатьевна.       — Нет, вы меня не поняли, — произнесла директриса. — Вы о другом расскажите: как учится, что с поведением, что с нарушениями устава?       — Учится неплохо, оценки высокие, — начала Елена Игнатьевна. — Поведение малоудовлетворительное…       — В чем это выражается? — сразу же уточнила Нинель Осиповна.       — Дерзит классной даме, иногда — отцу Иоанну, — ответила Елена Игнатьевна.       — И все равно не вижу причины бить указкой, да еще и в гимназии, — сказала директриса. — Захочет отец высечь — его дело, а здесь не дозволено.       — Отец мер не предпринимает, — произнесла Елена Игнатьевна. — Вернее сказать, разговоры не имеют никакого действия.       — А это уже их внутрисемейное дело, — ответила Нинель Осиповна. — Прошу вас, Елена Игнатьевна, обо всех более-менее серьезных случаях, если они, разумеется, произойдут в будущем, сразу же незамедлительно мне сообщать. О серьезных, разумеется, а не просто «невежливо ответила».       — Да, конечно, — сказала Елена Игнатьевна.       Разговор в кабинете директрисы с Константином Алексеевичем был больше похож на краткий доклад.       — Константин Алексеевич, мне стало известно о поведении Татьяны за ближайшие месяцы, — произнесла Нинель Осиповна. — Поэтому, так как вы — человек военный, скажу тоже четко и без излишних подробностей: мадемуазель Спицына не изменит свое поведение — будет отчислена из гимназии.       — Смею заметить, Нинель Осиповна, уставом телесные наказания запрещены, — произнес Константин Алексеевич.       — А со своим педагогическим составом разговаривать я буду уже сама, — ответила директриса. — Ваше дело — подумать о том, как будете исправлять поведение дочери. Как именно — меня не интересует совершенно.       Придя домой, Константин Алексеевич пришел в комнату дочери.       — Довольна, Таня? — сразу же спросил мужчина. — Теперь и директриса знает о твоем отвратительном поведении. От тебя же и узнала. Так что, Таня, как сказала Нинель Осиповна: не изменишь свое поведение — будешь отчислена. Я думал, со стыда сгорю, когда слушал все это.       — Папенька, простите меня, пожалуйста, — с искренним огорчением ответила Татьяна. — Простите, что так получилось. Но я не смогла поступить иначе, ведь иначе бы никто и не узнал, что мадам устав гимназий нарушила.       — Подумай, Таня, каково было бы Анне услышать, как ты себя ведешь, — сказал Константин Алексеевич. — Меня не жалеешь — подумай о ней.       Татьяна почувствовала, что на глаза навернулись слезы, и ответила:       — Папенька, простите, иначе я не могла, не было другого выхода…       — А ты попробуй подумать, — произнес мужчина. — До завтра, пока не будет дозволено выходить куда-то. И еще: я скажу Настасье, чтобы не смела тебе вообще ничего приносить, кроме черного хлеба и чая. Если в тебе осталась хоть капля совести, ты не будешь ее просить принести что-то другое.       — Папенька, но ведь меня и без того в гимназии наказали! — воскликнула Татьяна.       Константин Алексеевич ничего не ответил и вышел из комнаты дочери.       Разговор с Эльвирой Марковной давался мужчине нелегко — очень хотелось узнать правду, ведь умом Константин Алексеевич понимал, что «слово за слово поругались» может быть очень разным, а раз дочь не стала ничего уточнять, значит, эти уточнения вряд ли были в ее пользу.       — Эльвира Марковна, вы позволите пройти? — наконец, спросил мужчина.       — Да, конечно, Константин Алексеевич, пойдемте на кухню, — ответила Эльвира Марковна.       Налив неожиданному гостю чаю и поставив на стол первые попавшиеся под руку угощения, женщина села рядом.       — Эльвира Марковна, — произнес Константин Алексеевич, один раз из вежливости глотнув чай. — Я хочу хоть от кого-то узнать, что произошло сегодня. Пока что мои познания оканчиваются на «слово за слово поругались» от Татьяны и «поведение возмутительно» из гимназии.       Эльвира Марковна вздохнула.       — Константин Алексеевич, как же не хочется вспоминать! — произнесла женщина и подумала. — «А все равно завтра Елене Игнатьевне рассказывать, пусть знает, что произошло на самом деле…»       Собравшись с мыслями, Эльвира Марковна рассказала все, что произошло.       Константин Алексеевич и ожидал услышать что-то подобное, и до последнего надеялся, что все будет куда мягче, вроде «я не желаю ходить на уроки Закона Божьего».       — Эльвира Марковна… — начал Константин Алексеевич. — Вопросы, связанные с нравственной стороной воспитания Татьяны, я и после венчания буду решать сам. Обещаю не скидывать их на вас.       — Я бы хотела поговорить с вами, Константин Алексеевич, как с женихом, — произнесла Эльвира Марковна. — Как с женихом говорят на всякие насущные темы. Просто посидеть, поговорить, обсудить что-нибудь… Да хоть погоду за окном!       — На улице потеплело, с утра было прохладнее, — ответил мужчина, пытаясь поддержать разговор. — Но, говорят, завтра будет еще холоднее, чем сегодня с утра.       Через полчаса Зоя, захотев чаю, прошла в сторону кухни. Однако увидев, что там происходит, молодая женщина сразу же потихоньку вернулась к себе.       — Целуются, — прошептала Зоя. — Не захотела мешать.       О том, что сцена была куда целомудреннее, нежели она произнесла, молодая женщина посчитала уточнять излишним.       — Эльвира Марковна, позвольте поцеловать вас на прощание, — произнес Константин Алексеевич.       Мужчина быстро приложился губами к одной щеке своей невесты, потом ко второй, а потом направился в коридор.       Эльвира Марковна не питала ни малейших иллюзий о том, что после замужества все сразу же наладится. Женщина предполагала, что все самое главное может быть только впереди, поэтому не спешила делать какие-то выводы. Константин Алексеевич тоже прекрасно понимал, что сразу же примирить дочь с новой женой вряд ли сможет, поэтому безуспешно пытался что-то придумать на эту тему, но каждый раз осознавал, что все это безрезультатно.       На следующий день Эльвира Марковна будто ненароком начала наблюдать за Татьяной. Поведение девушки казалось совершенно обыкновенным. Дождавшись начала уроков, Эльвира Марковна убедилась, что все с классом в порядке, а потом пошла к Елене Игнатьевне, чтобы рассказать, как и планировала, о вчерашнем инциденте.       Инспектриса внимательно выслушала собеседницу и, не выдержав, добавила:       — А теперь представляете, Эльвира Марковна, что бы тут было, если бы Нинель Осиповна вас с самогонкой застала! Или с махоркой.       — Меня не эти пять рублей возмутили, — ответила Эльвира Марковна. — И даже не то, что самоуправство на этот раз стало известно наверху. Я сразу тятю вспомнила. Как он о мастере отзывался, что говорил всегда… И как меня это резануло-то! Сразу вспомнила, как я на фабрику не хотела, как хотела хоть как-то из всего этого вырваться! А тут раз — и меня будто макают с головой в это прошлое!       — Да пóлно, успокойтесь, Эльвира Марковна, а то еще сердце расшалится, — произнесла Елена Игнатьевна. — Сказала и сказала, что вы, первый день с Нинель Осиповной знакомы?       — За столько лет в фабрику меня окунули воспоминаниями впервые, — сказала Эльвира Марковна. — А ведь я должна была там работать, если бы не Герхард…       — Забудьте, — утвердительно ответила Елена Игнатьевна. — Считайте, что вы эти пять рублей прокутили в ресторации. Или на храм пожертвовали, что вам там больше нравится.       Татьяне никак не давали покоя слова отца, сказанные сегодня утром.       «Ты теперь, благодаря своим стараниям, на контроле у директрисы», — звучало в ушах девушки.       «Если бы не желание насолить этой ведьме, директриса бы и не узнала ничего, — подумала Татьяна. — А так… Ведьме ничего, спина до вечера болела, а потом, когда спать легла, опять начала, сейчас вот болит… А отец даже отругать ее не может, потому что она ему не жена…»       Одноклассницы тоже с легкими ухмылками и смешками поглядывали на Татьяну.       — Сперва от Эльвиры получила, потом напросилась на добавку от Нинель Осиповны, — сказал кто-то сзади.       — Если не замолчишь, сейчас в лоб дам, — ответила девушка, особенно не желая выяснять источник звука и уж тем более не планируя затевать с кем-то драку.       Не представляя, чего стоит ожидать от столь непредсказуемой одноклассницы, говорящая замолчала.       Впервые так близко подойдя к возможности исключения из гимназии, Татьяна как-то растерялась. Прощупывать границу, за которую не стоило переходить, было страшно. И пусть больше всего на свете хотелось именно сейчас устроить еще какую-нибудь сцену, девушка пришла к выводу, что за эту сцену ее легко могут отчислить.       «Дура, зря к Нинель пошла, — думала Татьяна. — И на что я только надеялась? Надо было сразу к отцу идти, тогда он бы меня, может, и поддержал. А потом бы устроила еще что-нибудь. Нет, надо было сначала себе синяков схлопотать, а потом сидеть и молчать, потому что вторую сцену уже не устроить, а так бы она здесь просилась!»       Татьяна в глубине души выругалась на себя, а потом подумала:       «Нет, теперь, похоже, мне еще долго не получится ведьму доводить, а то опять к Нинель отца вызовут. Эх, что за жизнь, сама себе все только испортила!»       Девушка уселась поровнее за парту и приготовилась для разнообразия внимательно слушать учителя на вот-вот начинающемся уроке.