Одержимый

      Зоя доделала все то, что было запланировано на сегодня, и собиралась идти домой. Молодая женщина не понимала, зачем в ее годы учебы в гимназии их Нинель Осиповна уходила на обед, а потом снова возвращалась, Зоя делала все дела быстро и даже не всегда приходила с самого утра, если каких-то дел не ожидалось. Иногда Зоя практически весь рабочий день читала книги или занималась переводами, находясь в гимназии только потому, что она могла кому-то понадобиться.       Конечно, Зоя понимала, что сейчас, когда у нее всего лишь три класса, она может такое себе позволить, а через четыре года, когда классов будет семь, это будет больше мечтами, но пока что молодая женщина была вполне довольна сложившейся ситуацией. Занимаясь переводами для того, чтобы поддерживать свой уровень языка на пристойном, Зоя вполне хорошо проводила время и вне дома.       — Зоя Михайловна, — начала Лизавета, неожиданно войдя в кабинет.       Больше по привычке Зоя закрыла листы с французским текстом чистым листом бумаги — несмотря на все реплики Аси, что так она только привлекает к своему занятию внимание, да и вообще, ни один человек не посчитает для себя возможным вслух комментировать, чем занимается начальница на рабочем месте, молодая женщина не хотела, чтобы кто-то видел, что она в гимназии занимается другими делами.       — Мадемуазель Никонова самовольно покинула гимназию, по-видимому, вместе со всеми, — окончила Лизавета.       — Елизавета Васильевна, завтра вызывайте отца ученицы, будем разговаривать, — ответила Зоя. — Ну а оценку по поведению вы сами поставите соответствующую.       Из гимназии Зоя вышла вместе с Асей.       — Фаина ушла вместе со всеми, — произнесла Зоя.       — Ты, конечно, Зойка, может, в чем-то и виновата, но Фаину попугать надо будет, — ответила Ася. — Иначе всем плевать на все будет, на всякие правила.       — Может, упросить Геллер завтра в гимназию прийти? — спросила Зоя. — И пусть беседуют с инспектрисой.       — Странно получится: инспектриса выше начальницы, — сказала Ася. — Зойка, да что ты в самом деле, обругать Фаину не сможешь? Пусть даже в мягкой форме.       — Я сама такой была, — ответила Зоя.       — И получала за то, что такой была, — уточнила Ася. — Твоя задача, Зоя, просто обругать Фаину и сказать, что вот так нарушать правила — это недопустимо, так можно и отчисленной быть.       — Скажу, — вздохнула Зоя.       На следующий день Фаина, едва придя в гимназию, увидела, что к ней подходит Лизавета.       — Мадемуазель Никонова, сегодня, на ваше счастье, первый урок — пение. Именно поэтому прямо сейчас вы пойдете и вернетесь сюда с отцом. Либо принесете записку от отца, когда именно он сможет сюда прийти.       Фаина чуть растерянно посмотрела на классную даму, а потом развернулась и пошла на выход.       Девушка прошла чуть-чуть и увидела Софью, которая шла в гимназию.       — Почему такая грустная? — спросила Софья.       — Лизавета отца вызвала, — ответила Фаина. — Дома ругать будут. Долго будут… И всем будет безразлично, что я не так уж и виновата.       — Может, брата приведешь? — предложила Софья. — Скажет, что отец занят и отправил его.       — Брат слишком маленький для таких разговоров, — сказала Фаина. — Да и сам в гимназии сейчас. Учится.       Софья ничего не ответила.       — Иди в гимназию, а то опоздаешь и Лизавета отругает, — вздохнула девушка.       Фаина прошла еще немного, всячески убеждая себя в том, что она практически не виновата и именно поэтому ее вряд ли будут долго ругать, а потом вдруг остановилась.       «Точно! — подумала девушка. — Софья была права, надо будет не забыть поблагодарить ее потом!»       Фаина развернулась и быстрым шагом пошла в другую сторону. Девушка дошла до полицейской управы, быстро вошла внутрь и открыла дверь в знакомый ей кабинет.       — Василюшенька, ты еще не ушел никуда, — сказала Фаина.       — Не успел, — ответил Василий. — А ты почему такую рань здесь и не на учебе?       — Василюшенька, я тебя очень прошу, сходи в гимназию вместо папы, — попросила Фаина.       — Что на этот раз натворила? — спросил Василий. — Тебя уже исключали зимой первого класса за хулиганства из одной гимназии, а во второй обещали на второй год оставить, если еще раз так экзамены сдашь.       — В том то и дело, что ничего страшного не натворила, — вздохнула Фаина. — У нас начальница — крамольщица, а я просто не захотела крамолу в тетради писать. А папа, как ты понимаешь, не захочет ничего слушать про то, что начальница — крамольщица, а будет возмущаться, что я наказанная ушла домой.       — Ты сначала скажи, что натворила, а я отвечу, пойду или нет, — сказал Василий. — Я же должен знать, что сокрывать буду!       — Начальница нам на уроке истории рассказывала историю с привкусом крамолы, а потом дала задание с таким же привкусом, — ответила Фаина. — Я не стала ничего отвечать. Нет, Василюня, я не знала ответов и на некрамольные вопросы, но сам понимаешь, лучше получить ноль и ткнуть начальницу носом в крамолу, чем получить двойку за то, что ответила на один вопрос из шести.       Василий внимательно выслушал, какие именно вопросы были на уроке, а потом спросил:       — И что же это за гнездо разврата-то такое?       — Новая частная гимназия, — сказала Фаина. — Папа знал, что у начальницы репутация не самая лучшая, но меня и вправду могли не взять в другие. А из той, где я училась, могли и исключить… Ты же знаешь, как я математику не люблю и учить не хочу! Папа решил, что из частных не исключают.       Василий задумался. В частных гимназиях мужчина практически не разбирался, однако не задать вопрос не мог.       — А чья гимназия-то? — спросил он.       — Мадам Геллер, — ответила Фаина.       Василий едва сдержался, чтобы не рассмеяться в голос.       — Фаина, душечка, вот прощу я тебя, конечно, в первый раз, но в следующий не пойду никуда, — сказал мужчина. — Моя дорогая кузина все-таки должна учиться. А с начальницей ругаться не надо, вот если бы ты училась и ответила на все-все вопросы, а на крамольный не захотела отвечать, это было бы достойно уважения, а так как-то как у хулиганки получается.       — Спасибо тебе, Василюнечка! — обрадовалась Фаина и тоже рассмеялась.       Василий вышел вместе с Фаиной из здания полицейской управы и пошел в сторону гимназии.       — Мне твоим отцом представиться? — спросил Василий. — Я бы представился, да вот только чует мое сердце, вызовут твоего отца еще не раз и не два, а я сюда ходить каждый раз не хочу.       — Скажи, что папа слишком занят на службе и тебя прислал вместо себя, — предложила Фаина.       — Смотри, чтобы в ближайшие месяцы отца не вызвали снова, а то припомнят еще этот случай и влетит тебе дома за обман, — ответил Василий.       Василий вошел в здание гимназии и сказал Фаине:       — Тебе, наверное, нужно подойти к классной даме и идти на уроки.       — Спасибо, — улыбнулась Фаина.       Тем временем Василий пришел в кабинет Зои.       — Здравствуйте, Зоя Михайловна, — произнес мужчина.       Зоя увидела вошедшего и, поняв, кто стоит перед ней, почувствовала, что ей становится нехорошо.       — Василий Леонидович, а по какой причине явились вы? — спросила Зоя, вставая из-за стола.       — Александр Евгеньевич слишком занят на службе, — ответил Василий.       — Что же, значит, придется беседовать не с отцом, — сказала Зоя. — И с кем же я имею честь разговаривать?       — Двоюродный брат, — произнес Василий.       — Одну минуту, сейчас придет Елизавета Васильевна, классная дама, и мы сможем обсудить поведение и успеваемость мадемуазель Никоновой, — изо всех сил сдерживая волнение, ответила Зоя.       Лизавета пришла скоро. Слушая возмущенный монолог классной дамы третьего класса, Зоя чувствовала, что ей становится легче.       — Мадемуазель Никонову взяли на учебу с условием, что она ликвидирует все свои пробелы в знаниях, однако какие оценки видны? — говорила Лизавета. — Чуть больше половины троек и чуть меньше половины двоек! У мадемуазель Никоновой есть все шансы быть исключенной из гимназии! Ведь эта ученица не просто отвратительно учится, но еще и не может похвастаться пристойным поведением! Для нее слова классной дамы — пыль? Получила неудовлетворительную оценку — осталась после уроков подумать о своем нежелании учиться! Я верю, Василий Леонидович, что вы сможете повлиять на мадемуазель, иначе мне представляется весьма сомнительным ее продолжение учебы здесь!       Окончательно успокоившись, Зоя тоже подключилась к этой беседе. Высказав все то, что копилось на душе, молодая женщина почувствовала, что вполне довольна ситуацией.       Василий вышел из кабинета начальницы чуть разозленный. В вестибюле его уже ждала Фаина.       — Как поговорил? — спросила девушка.       — Отчитали меня, причем из-за тебя, — выругался Василий. — Да и ты кроме этого распроклятого нуля много чего натворила. Двойки на двойке! Поэтому, Фаина, я обо всем рассказываю твоему отцу.       — Василюня, да зачем же? — не поверила своим ушам Фаина. — Ты же уже сходил вместо папы! Зачем же его тоже расстраивать?       — Затем, чтобы он знал, как ты учишься, — ответил Василий. — Вот только если бы он выслушал все то, что здесь говорили, ты бы потом наказанной сидела, а я ему помягче как-нибудь все расскажу.       — Эх, видать, судьба у меня такая, несчастливая, — вздохнула Фаина.       — Учись и будет счастливая, — сказал Василий.       Сразу же после разговора в гимназии Василий пошел к Александру Евгеньевичу.       — Александр, — начал мужчина. — Фаина ко мне приходила, просила вместо тебя в гимназию сходить. Я знаю, что ты занят, поэтому сходил, но и мимо тебя пройти не могу — ты должен знать, как дочь учится.       — Двоек много? — спросил Александр Евгеньевич.       — Много, — подтвердил Василий. — А еще тут такой случай был, сложный. Начальница у них крамольщица, жена того негодяя, который в меня стрелял, помнишь же его? Ну вот твоя Фаина с ней чуть и сцепилась. На почве крамолы.       — Вот когда будет учиться без двоек, тогда пусть и сцепляется с начальством из-за крамолы, а пока что пусть учится, где ее готовы держать, — ответил Александр Евгеньевич. — Или начальница прямо агитировала, будто в фабричном общежитии?       — Нет, не агитировала, просто понамекала, — сказал Василий. — Двояко говорила, как говорится, если вы не так истрактовали ее слова, значит, сами крамольщик, а она — женщина приличная, ничего такого не говорила, что подсказало вам ваше больное воображение.       После разговора с племянником Александр Евгеньевич остался в некотором смятении. Да, мужчина прекрасно понимал, что от крамолы дочь отгородить невозможно и даже хорошо, что она понимает, что это плохо и недопустимо, с другой стороны, обучать дочь на дому не хотелось, а в ближайшие гимназии ее вряд ли взяли — из одной исключили за хулиганское поведение, во второй прямо намекнули, что скоро исключат за неуспеваемость. Отбросив все дела, Александр Евгеньевич пошел в гимназию.       После ухода Василия Зоя никак не могла прийти в себя. Показная напористость и бойкость сразу куда-то пропали, и молодая женщина сидела, прекрасно понимая, что вряд ли она сможет скоро успокоиться.       — Как прошла беседа? — раздался совсем рядом голос Аси.       Зоя пару раз моргнула, возвращаясь в реальность, и увидела, что Ася как-то незаметно умудрилась войти в кабинет и сесть напротив нее.       — Ты будто спала сидя, — уточнила Ася.       — Тяжело прошла беседа, — вздохнула Зоя. — Спасибо Лизавете, налетела на этого Никонова, обругала его. Я пару фраз вставила, но все возмущение шло именно от классной дамы. Ася, а она в институте такой же была?       — Ma chère amie [1], я не так долго проучилась в институте, но еще раз скажу: Лизавета единственная, кроме меня, из всего дортуара была адекватной. Как сейчас, конечно, не лезть за словом в карман еще не умела, но реагировала на все быстро и бойко, — ответила Ася.       — Агнесса, Фаина — племянница того Никонова, в которого стрелял Володя, — произнесла Зоя. — И пришел именно тот самый Василий. Язвил, конечно, как мог, а Лизавета на него налетала. И я не удивлена: он специально пришел, чтобы на меня посмотреть, меня в краску вогнать…       — Ma chère amie, не хочу пугать вас, но как бы в жандармерию Никонов не донес… — чуть испугалась Ася. — И закроют ваше заведение, это в лучшем случае! В худшем судить будут — такое девочкам вещать, ученицам!       — Я не знаю, что думает Никонов обо мне, но если донесет — я не удивлюсь, — вздохнула Зоя. — Что поделать, буду отпираться, что ничего крамольного не произносилась. Как ты там говорила, заставят учителя с дипломом взять? Который будет нести пропагандистскую ересь? Царя расхваливать? А зачем тогда такая гимназия нужна?       — Ma chère amie, успокойтесь, не надо переживать раньше времени, — сказала Ася. — Может, обойдется. Может, Севастьян нам поможет…       «А может руку посмеет поднять на обеих сразу», — мысленно добавила молодая женщина.       — Агнесса! — возмутилась Зоя. — Говорите по-русски! Мы не в институте и не на вашем уроке. Вот будет урок — тогда и будете щебетать, как вы любите.       — Пощебетать не с кем, — ответила Ася. — Слабо девочки язык знают, да и учиться не все хотят. Плохая вышла идея с этой гимназией, Зойка, учатся не те, кто хочет, кому министерской программы мало, а те, кого гонят отовсюду…       — Пока что пусть учится, кто учится, а там видно будет, — сказала Зоя. — Не с первого же дня агитацию вести, нужно как-то прощупать ситуацию, подумать, посмотреть…       Едва Зоя успела договорить свою фразу, как в коридоре послышались шаги. Замолчав, чтобы никто не услышал ее рассуждения о крамоле — в глубине души молодая женщина допускала, что и среди учителей или других служащих гимназии есть засланные казачки от жандармерии, Зоя поправила волосы и заметила, что в кабинет входит какой-то человек.       — Никонов Александр Евгеньевич, — произнес он. — Василий Леонидович пересказал мне, как учится Фаина и я считаю, что должен тоже переговорить с вами. Желательно с глазу на глаз.       Ася привстала, чтобы уйти, однако Зоя сказала:       — Я не против, чтобы Агнесса Викторовна слышала нашу беседу, — ответила молодая женщина.       «Я без Аси испугаюсь и говорить не смогу», — мысленно добавила Зоя.       — Юлусина, — усмехнулся Александр Евгеньевич. — Понимаю, почему вы желаете говорить при Юлусиной, а не, к примеру, классной даме третьего класса.       — При мадам Лыковой, — уточнила Зоя. — Мадам Лыкова замужем, и ее фамилия правильно звучит так.       — Хорошо, мадам Геллер, — ответил Александр Евгеньевич. — Зоя Михайловна, никто никогда не забудет, по какой статье был осужден ваш супруг и каким именно был приговор. Те, кто чуть глубже знают ситуацию, вспомнят, что и вы были судимы. Возникает достаточно справедливый вопрос: а почему же я отдал свою дочь учиться в гимназию, начальница которой не слишком благонадежна, инспектриса — мать казненного государственного преступника, а классная дама второго класса была судима, но умудрилась быть оправданной? Ответ прост и лежит на поверхности — дело в знаниях моей дочери. Как вы уже успели, я думаю, убедиться — Фаина не блещет знаниями. И Фаину исключили из одной гимназии и намекнули, что скоро исключат из второй. Домашнее обучение, равно как и институт благородных девиц для своей дочери я не рассматриваю. Да и в институте ей не поучится. Поэтому, мадам Геллер, я предлагаю вам прекрасный вариант, который должен удовлетворить всех: Фаина будет учиться в гимназии, ей будет предоставлено столько переэкзаменовок, сколько нужно. Я в свою очередь могу пообещать, что контроль за знаниями дочери будет усилен, а если этого будет недостаточно — пишите записки, обращу на этот факт внимание. Что касается поведения, не могу обещать вам идеального поведения мадемуазели Никоновой, но с самовольным уходом дочери из-под наказания разберусь. Завтра же придет и скажет, что была неправа и должна провести свои два часа в классе. Взамен же, Зоя Михайловна, я готов пообещать, что не донесу в жандармерию о том, что мне расскажет дочь о вашем милейшем заведении. Не беспокойтесь, мадемуазель прекрасно разбирается в том, что стоит назвать крамолой, и понимает, как нужно и как не нужно поступать. Но вот если кто-то иной донесет на вас — увы, ничего здесь не поделать. Значит, ответите перед законом за свои деяния.       — Александр Евгеньевич, — из последних сил держась в твердом расположении духа, сказала Зоя. — Не знаю, что вам поведала мадемуазель Никонова, но в классе крамола не звучала.       — Безусловно, крамола в классе не звучала и мадемуазели Никоновой все послышалось, — произнес Александр Евгеньевич. — Вот только подумайте о том, Зоя Михайловна, стоит ли говорить то, что может восприняться как-то не так, в классе. Так что, мы с вами договорились? Мадемуазель Никонову не отчисляют за неуспеваемость или дурное поведение, а я не доношу на вас и ваше богоугодное заведение в жандармерию?       — Учителя не будут ставить тройки мадемуазель Никоновой за отсутствие знаний, — произнесла Зоя. — Переэкзаменовку дам. Вторую переэкзаменовку дам. Если надо — третью. Но пока не сдаст на тройку — тройки не будет.       — Надеюсь, мы с вами обо всем договорились, — ответил мужчина. — Честь имею.       Когда Александр Евгеньевич ушел, Ася сказала подруге:       — Это не худший вариант, Зоя. Переэкзаменовку дашь. За поведение он дочь, как я поняла, все равно ругать будет. А вечно прощать за все — так нас, Зойка, тоже когда-то постоянно за все прощали. Линейкой и не только лупили, но не отчисляли. А Лизавета возмущаться умеет, она Фаину обругает, если надо, я не сомневаюсь в этом.       — Обругает, — выдохнула Зоя. — И нас прощали. Пусть учится. Не надо губить идею гимназии ради одной паршивой овцы. Пусть хоть зажалуется папеньке — крамоле в этих стенах быть. Хоть и не такой явной. Но быть.       — Будьте умнее, Зоя Михайловна, высказывайтесь мягче и обтекаемее, — ответила Ася. — Тогда и все будет хорошо.       — Будет непременно, — согласилась Зоя. [1] моя дорогая подруга