Одержимый

      Уже через пару дней Зоя окончательно забыла о Николае Аркадьевиче и отнесла это свидание в список странных и мало логичных, о которых не стоит даже и думать. Тем более что в гимназии все было не так гладко, как хотелось бы. На уроках истории не было удачного повода, чтобы ввернуть пару крамольных фраз, а больше не говорить ничего подобного, по мнению Зои, означало признать правоту Фаины.       На уроке, посвященном Республике Соединенных провинций [1], не нашлось ни одного удобного момента хоть чуть-чуть прикоснуться к теме крамолы, а рассуждать еще раз о поляках не хотелось — эту тему Зоя не любила.       «Что поделать, не каждый же урок беседовать о крамоле», — подумала Зоя и сказала. — Mesdemoiselles [2], на следующем уроке мы поговорим о еще одной достаточно сложной теме — английской революции.       Однако и эта тема, по мнению Зои, была мало показательна: английская революция виделась молодой женщине не чем-то достойным, к чему стоит стремиться и на что нужно равняться, а простым столкновением между отжившим феодальным миром и новым капиталистическим, который был ничуть не лучше прежнего феодального, просто другим.       «Вот это, наверное, и надо будет девочкам сказать: устроили бучу и ничего не добились, если так разобраться», — подумала Зоя.       Следующей проблемой оказалась та самая Глаша, которая, по словам Аси, вполне могла принести им минуты неприятного общения с жандармерией.       — Зоя Михайловна! — с неподдельным возмущением начала Ася, войдя в кабинет Зои. — Вот эта мадемуазель мало того, что имеет наглость курить в уборной гимназии, так еще и дерзит классной даме.       — И что же вы сказали, мадемуазель Гусельникова? — спросила Зоя.       Глаша молчала.       — Повторите, — потребовала Ася. — Первый же раз не постеснялись сказать!       — Я сказала, что это не собачье дело мадам, — опустив глаза, ответила Глаша.       — Поразительная наглость! — искренне возмутилась Зоя. — Курить в уборной, дерзить классной даме!       — Такова жизнь, мадам, — вздохнула Глаша.       Зоя была немало удивлена ответом ученицы. Выход, казалось, пришел на ум мгновенно.       — Мадемуазель Гусельникова, протяните руки, — сказала Зоя.       Ася с явным изумлением наблюдала за тем, как Глаша опасливо протянула руки, как Зоя взяла линейку и ударила ученицу, как Глаша сразу же опустила руки.       — Я говорю: руки протяните, мадемуазель Гусельникова, — повторила Зоя.       Глаша снова протянула руки, Зоя снова взяла линейку и снова ударила ученицу.       — Возвращайтесь на уроки и не забудьте извиниться перед вашей классной дамой, — сказала Зоя.       Глаша со слезами практически выбежала из кабинета. Ася, почувствовав, что ей становится нехорошо, опустилась на стул.       — Зойка, ты в свекруху свою пошла, нельзя так, — произнесла молодая женщина.       — Вести так себя нельзя, — ответила Зоя. — А отлупить и без меня могла.       — Нельзя так, Зойка, — еще раз повторила Ася. — Это неправильно.       — Для домашней учительницы, может, и неправильно, а здесь можно, — сказала Зоя.       — И все равно нельзя так, — вздохнула Ася.       — Заладила, как заводная: «Нельзя так, нельзя»! Вот как поступила, так и поступила. Я не Володя, который даже с той идиоткой, которую я тоже когда-то отлупила, общий язык нашел, — произнесла Зоя. — А Глаша сама виновата, язык за зубами держать надо. Или, как ты говорила мне когда-то, не повторять все то же самое вслух.       — Зато сейчас сплетня разлетится по классам и к тебе все будут бояться попадать, — грустно усмехнулась Ася. — Тоже неплохо.       — Можно было бы мать вызвать, да о чем мы стали бы с Машунькой разговаривать? — ответила Зоя. — Сказала бы, мол, что, великие воспитательницы нашлись?       — Может, и не сказала бы, — произнесла Ася. — Я уже сколько лет с Машунькой никаких дел не имею, а ты ее видела только однажды, на своей помолвке.       — Лизавета хорошо языком владеет, ругается так, что жутко становится, — вспомнила недавний случай Зоя. — Похуже, чем линейкой словом бьет.       — От своих классных дам нахваталась, — ответила Ася.       — Наверное, — согласилась Зоя. — У меня бы воображения на такие эпитеты не хватило. «Все мозги ушли в косы», «бантик — это лучшее, чем вы можете похвастаться, жаль, что на поведение его не нацепишь», «ваша совесть когда-то была белой, как этот мел, а теперь темнее этой доски», «вылетите отсюда быстрее, чем искры из печки».       — Вот-вот, что-то подобное я из института и припоминаю, — произнесла Ася. — «Постель мятая, как ваша репутация», «как жаль, что кроме красивого бантика на пелерине вы так ничего и не научились делать, даже передник ровно завязать, не говоря уже об учебе». Зойка! Ты надо мной издеваешься! Сначала заставила гимназию и Геллер вспомнить, а потом к институту перешла! У меня все светлые воспоминания связаны с окончанием учебы, а если годами учебы, то только крамолой! Той же Евдокией, которой я на Геллер постоянно жаловалась, а она, как честный человек, выслушивала меня и поддакивала!       — А кто не так давно говорил мне, что ничего не поделать, придется увидеть многое из того, что огорчало раньше? — спросила Зоя.       — Говорила, — согласилась Ася. — Но все равно нехорошо так.       Прошло еще недели две. Зоя уже даже не вспоминала о своем последнем свидании, как вдруг неподалеку от дома к ней не подошел Николай Аркадьевич.       — Зоя Михайловна, если вы не против, прошу вас переговорить со мной, — произнес молодой человек.       — О чем? — недоуменно спросила Зоя.       — Конечно, я бы мог начать свой разговор с того, что приглашаю вас на конную прогулку, но давайте сразу перейдем к делу, — сказал Николай Аркадьевич. — Зоя Михайловна, я понимаю вашу боль, ваше горе, но в чем-то наши души родственны. Я тоже пытался агитировать, не знаю, повезло мне больше, чем вам, или меньше, но это не столь важно. Я не был судим, меня миновала тюрьма, но я был на Кавказе. Слава Богу, не под пулями горцев, но тоже в этом приятного мало.       — Николай Аркадьевич, — сдерживая накатывающие на глаза слезы, произнесла Зоя. — Сперва докажите мне, что вы вернулись к законопослушной жизни, а потом я подумаю, хочу ли на конную прогулку в манеж или нет.       — Зоя Михайловна, — донельзя изумился молодой человек. — Верно, вы неправильно меня поняли. Я не намерен возвращаться к законопослушной жизни. Если я смогу повторить дело Муравьева и Трубецкого, это будет то, к чему я стремился.       — Муравьев и Трубецкой, Николай Аркадьевич, предатели, — ответила Зоя. — Один с семьей уехал в свое имение, а второй просто не явился на площадь. Вы бы хоть Рылеева вспомнили, который хоть как-то, хоть что-то пытался сделать! Или Каховского, который достойно вел себя на следствии и раскритиковал проклятую царскую власть и ее прихвостней! Сашеньку и Коленьку. Да, Каховский не Володя, он не смог и в царя выстрелить после двух других военных чинов [3], но и Володя не Игнатий Гриневицкий [4], который хоть и польский дворянин по происхождению, но достойный человек. Но что поделать, своей мученической смертью Каховский смыл с себя этот грех малодушия. А у вас, Николай Аркадьевич, похоже, свои герои. Муравьев и Трубецкой. Оба, кстати, по суду признаны виновными в своих деяниях.       — Зоя Михайловна, да что ж вы так? — искренне удивился Николай Аркадьевич. — Раз вы так осведомлены в этом вопросе — просветите меня, поделитесь знаниями!       — Чтобы потом вы донесли на меня в жандармерию? — усмехнулась Зоя. — Не желаю, я дала себе слово, что больше туда никогда не попаду. А вот не попадете ли вы, Николай Аркадьевич, это вопрос, причем вопрос слишком сложный.       Зоя больше ничего не ответила и пошла домой. Николай Аркадьевич чуть постоял, а потом, как и было условлено, вечером пошел к Константину Алексеевичу.       — Константин Алексеевич, — с искренним расстройством произнес Николай Аркадьевич. — Зою Михайловну не тронул мой искренний рассказ о себе.       — Я мало удивлен, Николай Аркадьевич, — ответил мужчина. — Поэтому еще раз повторю: хотите как-то добиться расположения Зои Михайловны — идите более привычным путем. О чем молодые люди говорят, оставшись наедине? Уж явно не о чем-то слишком личном. То есть, конечно, говорят о личном, но не о своем прошлом. Скорее, о будущем. А вам просто стоит говорить о чем-то более светском, так сказать.       — А что Зоя Михайловна любит? — спросил Николай Аркадьевич.       — Одну минуту, — сказал Константин Алексеевич. Мужчина чуть задумался, а потом пошел к супруге: — Что любит Зоя Михайловна?       «Царя любит ругать, сидя на диване. Французскую революцию обсуждать любит. Мечтать о том, как царь пойдет пешком на Сахалин отбывать каторжные работы любит», — пронеслось в голове женщины. Однако вместо этого Эльвира Марковна произнесла: — Хорошие книги любит, не дамские романы, но это здесь вряд ли подойдет. На приемах провести время любит, Володя ее этим не баловал…       — А к лошадям Зоя Михайловна как относится? — спросил Константин Алексеевич.       — Смотреть любит, кататься, по-моему, боится. Я не припомню у Зои какой-то особой тяги к катанию верхом, — ответила Эльвира Марковна.       — Может быть, тогда не стоит торопиться и пусть Николай Аркадьевич попробует переговорить с Зоей Михайловной на приеме у Беловых? — предположил мужчина.       — Пусть пробует, — достаточно равнодушно и не веря в успех затеи, сказала Эльвира Марковна.       — Николай Аркадьевич, как я только что узнал, Зоя Михайловна любит хорошие книги, равнодушна к катанию верхом и, по-видимому, вас спасет светская беседа на приеме у Беловых, — произнес Константин Алексеевич. — А пока что, думаю, не стоит надоедать Зое Михайловне, пусть если не соскучится без вас, то просто выждите немного.       — Благодарю вас, Константин Алексеевич, — ответил Николай Аркадьевич. [1] европейское государство (конфедерация), образовавшееся в результате победы Нидерландской революции XVI века. Государство также известно под названием Голландская республика, или просто Голландия, — по причине особой значимости этой провинции для Республики. [2] слово «мадемуазель» во множественном числе [3] генерала-губернатора Милорадовича и полковника Стюрлера [4] член «Народной воли», метнувший бомбу в Александра II и умерший в этот же день от тяжелых ранений, вызванных взрывной волной