Одержимый

      Антон Прокопьевич приукрасил реальность — к Зое он зашел специально. Хотелось узнать все-таки кем был дипломат Геллер, где именно служил, хоть и молодой человек понимал, что делать это нужно крайне осторожно и корректно.       — Зоя Михайловна, вы прекрасно выглядите! — искренне восхитился Антон Прокопьевич.       — Благодарю вас, — с улыбкой ответила Зоя.       — А еще я восхищен, как вы в одиночку смогли все это создать, — сказал молодой человек.       — Аренда, — уточнила Зоя. — О том, чтобы купить помещение, не могу и мечтать.       — И все равно: в столь юном возрасте создать гимназию — это достойно восхищения, — произнес Антон Прокопьевич.       — Мне захотелось быть поистине полезной обществу, — ответила Зоя.       В голове Антона Прокопьевича складывалась донельзя гладко-сказочная картинка: после смерти супруга юная женщина проникается суфражистскими идеями и решает воплотить их в жизнь, но не отвлекается на всякую шелуху, вроде брюк или короткой стрижки, а просто воплощает свои мысли в жизнь в приемлемой для общества форме.       — Вероятно, вы за границей вдохновились идеями? — спросил Антон Прокопьевич, намекая на разумно-феминистические, по его мнению, взгляды Зои.       Зоя немало смутилась. По мнению молодой женщины идеи, которыми вдохновляются за границей, не стоило озвучивать вслух, если не хотелось снова иметь дела с жандармерией.       Это смущение не осталось незамеченным собеседником.       «Точно, знает об идеях, но смущается назвать себя суфражисткой, — подумал Антон Прокопьевич. — Боится осуждения в обществе, оно и неудивительно».       — Да, за границей я узнала очень много нового, — обтекаемо ответила Зоя.       — Если не секрет, в какой стране служил ваш супруг? — спросил Антон Прокопьевич.       — В Швейцарии, — сказала Зоя. — В Цюрихе.       Антон Прокопьевич чуть растерялся. Перед достаточно длительной поездкой в Германию, где большую часть времени пришлось пробыть в Берлине, он тоже был в Цюрихе, но о Владимире Геллере ничего не слышал.       — А какой это был год? — на всякий случай спросил молодой человек.       — Восемьдесят первый, — ответила Зоя.       На какой-то миг в голове Антона Прокопьевича все встало на свои места: в 1881 году он еще не начал свою дипломатическую карьеру. Однако сразу возник другой вопрос: а сколько лет было Владимиру, когда он уехал за границу и, что самое главное, сколько лет тогда было Зое?       — Антон Прокопьевич, — собравшись с духом, произнесла Зоя. — Я вижу, вам любопытно. Наверное, будет честно ответить на ваши любые вопросы. Я начну, вы продолжите и поможете мне, задавая их. Владимир Герхардович Геллер прослужил дипломатом меньше, чем полгода. Ему не было суждено сделать хорошую карьеру.       «Убили раньше», — мысленно добавил Антон Прокопьевич.       — У Владимира Герхардовича не заладились отношения с начальством, — продолжила Зоя. — Потому что за границей, в обилии запрещенной литературы, мой супруг бросился ее читать. Много читать, жадно, залпом. Я думаю, вы сами прекрасно понимаете, что здесь цензура слишком много не пропускает.       Зоя вздохнула.       — Нетрудно догадаться, что начинающему дипломату давали задания, скажем так, не его уровня. А уровня «купи багет во французской лавке», «разложи бумаги по стопкам», самый верх его карьеры был — «напиши вон тем ответ на немецком вместо меня, у меня грамматика хромает». Разумеется, Владимир возмущался, разругался со всеми, а когда конфликт достиг своего пика — ему намекнули, что все его грехи тяжкие могут быть известны и высшему начальству. Володя же ответил, что такая служба ему не нужна и мы уезжаем обратно в Россию.       Зоя снова вздохнула.       — Конечно, может быть, стоило быть мягче в выражениях, может быть, стоило не так явно читать прокламации вместо дел, пусть даже не его уровня, может быть, стоило связаться с высшим начальством и перераспределиться в другое место — кто виноват, что здесь не заладилось… Но Володя этого не захотел. Мы вернулись на Родину и оба были осуждены. По надуманному поводу, за листовки. Квалифицировали чуть ли не государственную измену, осудили за недонесение.       Антон Прокопьевич растерялся и, желая поддержать разговор, наугад спросил:       — Штраф?       — Мне — две недели тюрьмы, Владимиру Герхардовичу — три месяца, — ответила Зоя. — Многие говорят, что нам с судьей повезло. Иначе бы в Сибирь уехали.       Антон Прокопьевич еще больше растерялся, вновь полученная информация никак не желала укладываться у него в голове.       «Надо говорить правду до конца, и будь что будет!» — подумала Зоя и произнесла. — А потом так жизнь сложилась, что я в свете именуюсь вдовой цареубийцы. Что далеко от истины: Владимир даже не ранил Александра Александровича. Романова, я имею в виду. Но… На приговор это не повлияло. А я, мать троих детей в двадцать один год, в память о своем погибшем супруге открыла гимназию. Хочу быть полезной обществу.       Антон Прокопьевич не поверил своим ушам. Образ вдовы дипломата манил к себе, образ вдовы цареубийцы, так легко обо всем рассуждающей, удивлял. А трое детей вообще не вписывались в картину юной барышни, едва вышедшей из детского возраста.       — И все равно, вряд ли вам удастся перебить в моей голове тот самый первый образ юной вдовы дипломата, который я запомнил с первых минут, — произнес Антон Прокопьевич.       — Вы же монархист, — утвердительно сказала Зоя.       — Я аполитичен, — честно ответил молодой человек.       — Дипломат представляет свою страну за границей, все, что он делает, производится с согласия правительства своей страны, — произнесла Зоя. — Он представляет и защищает интересы своего государства, а если говорить точнее — интересы Александра Александровича. Дипломат — это слуга государев, я не понимаю, как Владимир согласился так назвать себя.       — Совершенно верно, Зоя Михайловна, я представляю интересы своей родной страны за границей, — сказал Антон Прокопьевич. — Я ничего не имею против Александра Александровича, но считаю, что служу не ему, а Родине. Я хочу служить и служу именно Родине.       — Мы с Владимиром Герхардовичем тоже Родине служили, — усмехнулась Зоя. — А Родина не оценила нашу службу.       Антон Прокопьевич с безразличием и даже легким недовольством относился к каким-то революционным веяниям. Недовольство заключалось в том, что зачастую во время каких-то попыток благоденствия страдали и мирные жители, например, как во время убийства Александра II. Однако молодым человеком двигало желание служить России и дипломатическая служба давала такую возможность.       Уже на улице, оставшись наедине с собой, Антон Прокопьевич пришел к выводу, что он практически влюблен в Зою Михайловну — основательницу гимназии и недоумевает от Зои Михайловны — робкой революционерки.       Ася видела, что из кабинета Зои вышел молодой человек.       — Дипломатик? — наугад спросила Ася.       — Он самый, — вытирая подступившие к глазам слезы, произнесла Зоя. — Я ему все рассказала, все! Пусть знает! А то получится: пришло время идти под венец, а ему говорю: «Антон Прокопьевич, а у меня трое детей и изумительная репутация в свете».       — А сама-то что думаешь? — уточнила Ася.       — Я вижу перед собой Володечку, каким он мог стать, спустя годы, — сквозь слезы сказала Зоя. — Я вижу перед собой Володю! И никого иного! Да, папа узнает обо всем — скажет, что я спугнула более чем достойного человека, которого сама недостойна, но что поделать, хочет — пусть говорит. Может, и Геллер скажет что-то подобное, пусть даже в более мягкой форме. И, Агнесса, я бы хотела быть ему верной женой. Помогать ему, поддерживать во всем, проводить с ним вечера, разговаривать о том, что ему интересно. Я хочу, Ася, быть такой женой, как меня учили — правильной. Разве что гимназию бросать не хочу.       — Не надо волноваться, все будет хорошо, — попыталась успокоить подругу Ася. — Зато сразу станет видно, хочет ли Антон Прокопьевич видеть тебя еще раз или нет.       — Да, станет видно, — согласилась Зоя.