Одержимый

      Казалось, все прошло достаточно мирно и спокойно. Однако вечером к Зое неожиданно пришел Севастьян.       — Севастьянка, — обрадовалась Зоя. — Братик пришел.       — Братик пришел предупредить тебя, Зойка, чтобы либерализма в гимназии не допускала, — ответил Севастьян. — Потому что, прости за прямоту, в неблагонадежной гимназии от неблагонадежной начальницы, по мнению некоторых, могут и крамоле учить.       — Севастьянка, крамоле я не учу, — произнесла Зоя. — Но царя не прославляю.       — Птички щебечут по всей жандармерии, что мадам Геллер на своих уроках ходит по слишком тонкой грани, — сказал Севастьян. — Вроде бы не переступая, но и легко может с нее соскользнуть.       — Птички от Никоновой? — спросила Зоя.       — Да черт бы их знал, от кого именно, — ответил Севастьян. — Шила в мешке не утаить, сказал на одном конце города — на другом уже все известно.       — Отец Никоновой обещал не доносить в обмен на то, чтобы его дочери не мешали учиться на двойки, — сказала Зоя.       — Отец Никоновой, может, и не донесет, хотя доносить-то пока что нечего, а вот другие могут и не промолчать, — произнес Севастьян. — Так что будь осторожнее, Зойка. Вот честно тебе говорю: будь благоразумна.       — Хорошо, — ответила Зоя.       В принципе, Зоя мало удивилась тому, что кто-то уже растрепал обо всем, что происходило в гимназии: у девочек были родители, родители тоже могли общаться с разными людьми.       «Но мы-то не переступаем ту черту, которую переступать нельзя, — подумала Зоя. — Значит, все должно быть обязательно хорошо».       В один из дней Зоя совершенно случайно встретила на улице Николая Аркадьевича. Молодая женщина не знала, что насчет ее у молодого человека был целый план.       Сперва Николай Аркадьевич хотел жениться на Зое не только и не столько потому, что новая знакомая ему понравилась, но еще и по двум другим более важным причинам. По мнению молодого человека, жена-крамольщица не стала бы осуждать его крамолу и даже если бы не стала помогать, ни в коем случае бы не мешала. А второй аргумент был куда серьезнее первого: Николай Аркадьевич не сомневался в том, что к женатому человеку будут относиться с меньшим подозрением, ведь революционер, по мнению света, человек неженатый, а то, что некоторые декабристы были женаты, уже могло успеть забыться. Кроме того, Николай Аркадьевич предполагал, что женитьба даст ему еще одно преимущество во время возврата к офицерскому званию, ведь он остепенился, семью и детей нужно кормить.       Однако когда Зоя вдруг отказала ему, молодой человек неожиданно для себя вспомнил, что в революционных кругах не принято заводить семью. Этот вариант устраивал Николая Аркадьевича даже больше: можно было иметь близкие отношения с женщиной, но не обременять себя узами брака. Однако Зоя вдруг отказала и на предложение стать его любовницей.       «Может быть, она постеснялась дать согласие в свете, а в обычной обстановке будет не против?» — подумал молодой человек.       Николай Аркадьевич решил действовать не прямо, а чуть завуалированно: сперва будто случайно встретить Зою, потом поговорить, потом позвать к себе домой.       — Зоя Михайловна, какая неожиданная встреча, — более чем искренне произнес молодой человек — по его мнению, Зоя должна была пройти минут на десять позже. — Рад вас видеть.       — Соглашусь, Николай Аркадьевич, более чем неожиданная, — согласилась Зоя.       — Один мой сослуживец спрашивал меня про вашу гимназию, — начал молодой человек. — Потому что сейчас подбирает хорошее заведение для своей дочери и пытается определиться, куда именно ее отдать. В Мариинскую, в министерскую или в вашу.       Эти слова не были ложью: сослуживец Николая Аркадьевича и вправду однажды рассуждал о том, какая гимназия лучше: Мариинская или министерская.       — Зависит от его взглядов на женское образование, — ответила Зоя. — Если хочется подготовить дочь к свету, то только Мариинская. Пение, танцы, этикет с утра до ночи. В промежутках между всем этим — чуть-чуть обучения. Если хочется дать дочери профессию, то министерская. Будут не только знания, но и бумажка, что можно учительствовать. Вроде бы после Мариинских тоже можно учительствовать, но я особенно не узнавала. Преимущество моей гимназии в том, что девочка сможет освоить программу полностью, как осваивают молодые люди. То есть не будет чувствовать недостатка в знаниях, в университете будет легко учиться. Ну это если она захочет быть вольнослушательницей. Я вспоминаю университетские годы — было более чем интересно.       — Об университете там явно речь не идет, — честно сказал Николай Аркадьевич. — А вот взгляды на женское образование… Сложно тут. Как говорил мой сослуживец, главное дело девочки — это хорошо выйти замуж. Но и дурочкой тоже быть не стоит, прислуга только так обманет. Особенно, если считать девочка не умеет.       — Минимум по математике вроде бы, и в Мариинской можно получить, — произнесла Зоя. — Если учиться, конечно, а не ерундой страдать. Отвратительно учат в частных пансионах, моя мама его так и не окончила — раньше замуж вышла. Говорит, не потеряла ничего, только рада, что не стала доучиваться.       Казалось, Николай Аркадьевич нашел ту тему, на которую Зоя могла рассуждать долго, с интересом и без слез. Чувствуя, что уже начинает замерзать, молодой человек предложил:       — Зоя Михайловна, может быть, попьем кофию и согреемся? Уже совсем рядом мой дом.       — Кофий не люблю, — честно ответила Зоя. — Вот если угостите чаем — тогда готова принять ваше приглашение.       Николай Аркадьевич немного удивился, ведь чай он и некоторые его знакомые любили гораздо меньше, но обрадовался, что Зоя не ответила ему отказом.       «Наверное, было моей ошибкой предлагать нигилистические идеи в свете, не соответствовало предложение обстановке», — подумал молодой человек.       Тем временем Зоя пришла в дом Николая Аркадьевича, с удовольствием выпила чашку чая, зажевала печеньем, якобы испеченным вчера, но на вкус — минимум три дня назад.       — В такую морозную погоду разговаривать надо дома, а не на улице, — произнесла Зоя.       — Может быть, наливки? — предложил Николай Аркадьевич. — Для сугрева?       — Нет, спасибо, — ответила Зоя — перед глазами проплыл Владимир, который напоил ее наливкой, а потом слишком резко наступило опьянение.       — Зоя Михайловна, я очень рад, что вы приняли мое приглашение, — произнес Николай Аркадьевич.       Молодой человек сперва поцеловал руку Зои, а потом потянулся поцеловать щеку.       — Николай Аркадьевич! — возмущенно воскликнула Зоя, с размаху ударяя молодого человека по лицу. — Соблюдайте рамки приличия!       — Зоя Михайловна, вы же пришли домой к мужчине, согласились на предложение попить чаю, — изумленно ответил Николай Аркадьевич. — К чему тогда был весь этот маскарад?       — Я и пришла домой к своему собеседнику, чтобы попить чаю, — ответила Зоя. Вдруг неожиданная мысль пришла к ней в голову. — Или вы полагаете, что чай — это был всего лишь предлог? Снять женщину за чашку чая и три печенья? Насколько я у вас наела, на рубль? Возьмите его и не считайте меня должной!       Зоя достала из сумочки рубль, бросила его на стол и стремительно помчалась к выходу.       — Почему же за чашку чая и три печенья, по взаимному уважению, — сказал вдаль Николай Аркадьевич, однако Зоя уже оделась и выскочила на улицу.       Зоя в быстром темпе пролетела три квартала, а потом, чуть сбавив скорость, решила заглянуть к родителям, будто она по ним соскучилась, и переговорить с Асей.       После недолгого разговора, догадываясь, что Зоя приходила к ней, а не к матери с отцом, молодая женщина сказала, что хотела бы вместо прогулки с детьми во дворе или парке взять их и проводить Зою до дома.       — Ma chère amie, что-то произошло? — чуть приглушенно, чтобы это не услышали дети, спросила Ася.       — Произошло, — ответила Зоя. — Меня один недостойный человек хотел снять за чашку чая и три печенья.       Выслушав подругу, Ася подавила смех, а потом сказала:       — Ma chère amie, вы легко отделались. Был бы ваш обидчик чуть менее порядочным — снасильничал бы прямо на той кухне, а вы бы потом позорились по полициям да врачам, доказывая насилие.       — Агнесса! — выругалась Зоя. — Если бы моя мать так сказала, я бы не удивилась. Если бы мой отец так сказал, я бы тоже не удивилась. А от вас я такого не ожидала. На вас, видимо, отвратительно действует общество свекра и свекрови, вы слишком много от них берете.       — А что не так, Зоя? — спросила Ася. — Что не так-то? Ты физической силой похвастаться не можешь, дать отпор мужчине — это нелегко.       — Я уже думала тогда, на той кухне, — ответила Зоя. — Что-то пойдет не так — разобью чашку и с оружием буду.       — Ты с оружием против безоружного — это под суд пойти можно, — вздохнула Ася. — Уложение, правда, читать надо, но что-то мне подсказывает, что закон пожалеет того, на кого напали с осколком чашки. Да и осколок чашки выбить можно и себе забрать. Уже противник будет с оружием.       — Агнесса, меньше общайтесь с Александрой Витальевной и Михаилом Павловичем! — возмутилась Зоя. — Они на вас бесконечно дурно влияют! Меня до сих пор коробит от вашей мерзости под названием «позориться у врача и в полиции».       — Может быть, это и хорошо, что есть люди с незамутненным разумом, — со слезами ответила Ася. — Может быть, было бы таких людей побольше — и жить бы стало лучше.       — Агнесса, я вас не настолько оскорбляла, чтобы вы плакали, — ответила Зоя. — Как говорится, я вас не по матери послала, а со своей матерью сравнила. Что в этом такого-то?       — Зойка, — Ася остановилась и вытерла слезы. — Вот пусть даже на словах, но ты молодец. Да и с деньгами хорошо придумала, достаточно изящно оскорбила, без излишней грубости, но достаточно резко. А я — типичная дура, которая позориться у врача и в полиции не захотела. И которая испугалась, что за пробитую голову на каторгу пойду.       — Кто-то посмел тебя оскорбить? — Зоя с некоторым трудом подобрала выражение, не желая говорить «обесчестить».       — Посмел, — ответила Ася. — Он, правда, уже мертв, когда он второй раз напал, я убила его. Уже ножом. Правда, я не хотела убивать, думала просто ранить, чтобы охотку отбить на других с ножом нападать. Севастьянка, спасибо ему, не обругал меня, помог, поддержал. И Александре Витальевне ни слова не сказал, тоже молодец.       — Если бы Севастьянка посмел тебя обругать, грош цена такому Севастьянке, — сказала Зоя, выслушав историю Аси полностью. — У меня, так-то, брат хороший, хоть и вредный иногда. Вот только заявлять надо было тогда, после бревна.       — Я не знала, насколько серьезно пробила тогда ему голову, не знала, что мне будет или не будет за это, — вздохнула Ася. — Мать с отцом бы узнали, обругали бы, что лажу черт знает где. Да что там говорить, мать и так обругала. А так кто знает, может, и отодрали бы. Может, конечно, и не отодрали бы, но просто, Зойка, понимаешь… Когда тебя постоянно бьют за гимназию, за оценки, за возмущения Геллер, к этому как-то привыкаешь. А когда на тебя уже достаточно давно никто руку не поднимал, как-то страшненько становится снова ко всему этому возвращаться… Хотя, если так разобраться, подумаешь, эка невидаль! Ну еще раз бы в своей жизни отхватила бы, поплакала да забыла. Зато, может быть, этого якобы будущего политического в уголовную каторгу бы сослали. От четырех до восьми лет, Зойка. А там, может, он бы сам подох, без моего участия.       — Его там, небось, черти в аду вилами переворачивают да на раскаленных углях поджаривают, — попыталась как-то успокоить подругу Зоя.       — Может быть… — задумчиво ответила Ася.