The Scarred Vampire

      Зик посмотрел на время и свистнул, возвёл взгляд к пустому потолку и в полной мере осознал, что он отвык от одиночества, — он к нему и не привыкал. Никогда не был одинок ни в одном из смыслов. Всегда с семьей, всегда с друзьями и знакомыми, всегда с однокурниками и сослуживцами, всегда в живой и отзывчивой толпе. А теперь все друзья и родственники только в текстах СМС и редких звонках, однокурсники и сослуживцы про него забыли, толпа была просто живой, но не отзывчивой. Зик потерял счёт времени, сколько он жил в чужой квартире в каком-то дорогом и благополучном районе. Посмотрел на календарь в телефоне. Пятое декабря. Пятое декабря, в Филадельфии всё светило солнце, прогревало асфальт и сушило лужи, чистый воздух; в Солт-Лэйк-Сити светило солнце и валил снег, ночью били заморозки, а в городе уже застаивался воздух и пахло тошнотно, — Зик воскрешал это в своей памяти-ситечке и смешивал с телеграфным утренним стилем сообщений Закари.       Тоска, тоска, тоска.       Хотелось домой вот прямо сейчас: кинуть все вещи в рюкзак, приехать в аэропорт, купить самый дешёвый билет до дома и улететь. Всё остальное приложится, заживёт, как нечаянная ссадина, и будет как прежде, как… Нет. Не будет. И это «не будет» уже давно началось, просто замечать это не хотелось совсем.       «Надо просто привыкнуть, пересмотреть всё то дерьмо, в котором я оказался, в более положительном ключе. Да, найти в этом плюсы. Мама всегда учила находить во всём плюсы», — и Зик улыбнулся, вспоминая, как мать говорила это и потихоньку гладила его и Закари по щекам. Это придало сил, и он наконец сполз с дивана. — «Так, с чего бы начать?.. Окей, я никогда не путешествовал и теперь я в большом и классном городе».       Зик нацепил на себя ветровку Рэйдена, взглянул в зеркало и взъерошил волосы, натянул ворот водолазки почти до подбородка прежде, чем выйти из квартиры. Рэйден оставил ему ключи и сказал не лезть в почтовый ящик.       На улице и правда было непривычно тепло для начала декабря, и ветер приятно дул в затылок. До Манаюнка он дойдёт пешком и ему плевать, будет ли на небе солнце или луна, он хотел развеяться и завести знакомых хотя бы среди обитателей баров и клубов.       «Я живу у безумно красивого мужчины, с которым, если даст Господь такую возможность, я начну самые настоящие романтические отношения, если не струшу», — аж сердце забилось быстрее из-за волнения, захотелось курить, и Зик достал сигарету, быстро её зажёг и затянулся. Легче не стало. — «Если, конечно, свиданки с потерпевшим не нарушают мораль и этику полиции… К чёрту, тогда я заберу заявление и плевать вообще на всё».       Он хотел найти хотя бы ещё один плюс в этом всём, хотел отвлечься, но у него не получалось. Все мысли вертелись вокруг Рэйдена Лэйна, а Зик и не сопротивлялся. Приятно думать о ком-то… вот таком. Красивом, умном и своеобразном. Лэйн определённо добрый, но не добряк, — такой и прибьёт. По крайней мере даст по спине, прямо между лопаток, из вредности, что весь дух вышибает разом. Вот это да, чувствуется настоящий живой человек, а не тугая попытка выглядеть как идеальный «типичный американец». Дружелюбия в Лэйне столько, сколько позволяет тысяча и один фактор. Человек со своим характером и какой-то мистической агрессивной гадиной в башке.       «Да-а-а, я вот тут снова о Рэйдене мечтаю, а вдруг он меня отошьёт. Просто возьмёт и скажет «нет». Хотя, какая разница? Попробовать стоит. Судя по всему, его единственные отношения, — это работа. Ни с кем не переписывается, ни с кем не созванивается, иначе бы из телефона не вылезал. А телефон он по возможности ставит на беззвучный, когда приходит домой. Может, ему вообще ни девушки, ни парни не нужны, может, ему вся эта романтика не далась», — он докурил сигарету, выкинул в ближайшую урну, закурил новую, прикинул, что лучше добраться до Манаюнка всё-таки транспортом, пошёл изучать маршрут на ближайшей автобусной остановке. — «Но с другой стороны, мы как-то быстро перешли на довольно дружеское общение, а эти его жесты… не похоже, чтобы он ими разбрасывался. Коллег всех еле терпит… кроме того психолога. Да, приятная женщина. Значит, я могу навоображать себе шансы и вообще всё что угодно».       И то ли мечтательно, то ли тяжело вздохнул. Зик навоображал и поцелуи, и тёплые ладони на бёдрах, и мурашки по коже от тепла и прикосновений. Рэйден намного горячее его, Зик — еле-еле тёплый. А ещё автобус номер сто двадцать один не шёл до Манаюнка. Зика от этих мечтаний развезло и он медленно сел на скамейку, упёрся макушкой в пластиковый замызганный лист остановки и выдохнул ковёр дыма.       «Уж не знаю, что делать: девушку себе найти чисто отвлечься, а может, вообще в церковь пойти, рассказать за деревянной мелкой решёточкой всё-всё священнику и сразу легче станет?.. Ах, мне ж теперь путь в церковь заказан, да-да. Все вампиры так и ходят в церковь на исповедь каждое воскресенье… Найду себе девушку. Организм, к счастью, работает почти как раньше. Немного освоюсь, устроюсь на работу, получу первую зарплату, съеду, буду жить с девушкой… может, тогда и забуду, ну влюбился, ну бывает. Останемся просто друзьями. Кажется, друзей ему немного не хватает».       Зик зажмурился, потёр глаза, растирая вдруг появившиеся слёзы, но странное состояние быстро ушло. И только сейчас он отогнал от себя облака мыслей и оглянулся.       А на улице-то темно. И людей почти нет, — так, лунатики. Посмотрел на часы: два часа ночи. Восход солнца где-то в семь. Пока доедет до Манаюнка, малая часть баров закроется, а большая часто мертвяков попрячется по своим гробам-чуланам-квартирам разной степени готичности и фешенебельности.       Он когда-то решил, наверное неделю назад, что не будет сорить деньгами. И вызвал такси.       В Манаюнке он был уже к четвёртому часу утра, таксист плутал между кварталами, заговаривал зубы и не хотел разбираться с навигатором, который нёс околесицу.       Зик заглянул в Баю, но не нашёл там Наны, за стойкой был совершенно другой бармен, Клара работала в другую смену, а прожекторы не светили на импровизированную сцену из-под овощных поддонов. Он ушёл из бара, из которого тянуло протухшей водой, тиной и сладким пивом.       «Что ж, возможно, это условный плюс, но благодаря вот таким вот ситуациям я развиваю ориентирование на местности и умение находить нужных людей… Ох, Господь, ориентирование на местности ещё ж в армии было!», — но Зик не знал, куда ему идти, поэтому плавал по улицам вместе с ленивой толпой позднеранних пьяных гуляк.       Так он и дрейфовал от бара к бару, от одного ночного клуба к другому, заходил во все двери и снова выныривал на улицу. Наны нигде нет, она точно ушла к себе домой, спать в свой гроб, — Зик был уверен, что эта эпатажная дамочка дома спала не иначе, как в гробу, чтобы хоть как-то поддерживать свой вампирский имидж, раз уж спилила клыки вровень другим зубам. Имидж… да, Зик наблюдал среди прохожих вампиров, он видел у некоторых клыки, когда они слишком широко открывали рты; он определял некоторых по странному запаху, который не источали люди. Наверное, это был тот самый «запах морга», про который говорил Рэйден. Они выглядели как фрики. А может это просто особенность тех, кто проводит ночи в Манаюнке?       Мэй остановился у стрип-клуба «От заката до рассвета» и кисло усмехнулся: вспомнил и про Нану, и про свои мысли о «найти девушку», и даже о том, как однажды пытался сходить лет в девятнадцать в такое местечко, но охранники не пустили и вышвырнули за шкирку. Удачно его сюда прибило живой волной. «Работаем с 21:00 до 7:00 без выходных и праздников».       Громкая музыка съедала посвистывания и сальные пьяные шуточки, сине-голубой свет направлен на танцовщиц на пилонах, — у одной из девушек из чулок выпадали смятые купюры, — полуголые официантки обхаживали гостей, наклонялись к ним, прижимались, присаживались рядом и что-то ворковали. Наверняка впаривали очередной коктейль подороже.       Поэтому Зик сразу сел за барную стойку, заказал «Зелёную фею» и уставился в зал, не обводил никого взглядом, следил только за одной официанткой в бюстгальтере, расшитом красными пайетками. Девушка высокая, стройная, фигуристая, темноволосая, — точно копия Сантанико Пандемониум. Хотя истинная Сантанико будет директором этого заведения или самой известной танцовщицей, но никак не официанткой.       «Ох, у неё ещё и клыки есть. Отлично, надо будет с ней поговорить. Нана, кажется, здесь работала», — Зик медленно отпил через трубочку напиток кислотного зелёного цвета и почувствовал, как из глаз посыпались искры. После «Зелёной феи» всегда сыпались искры из глаз, они падали на открытые участки кожи, обжигали её и заставляли раздирать в кровь из-за раздражения и избытка энергии. Смесь рома, водки, абсента, текилы, ликёров и энергетика звонко хлопнула по затылку, и Зик аж подскочил со стула; никто не обратил на него внимания, бармен только подсунул ему под руку терминал оплаты. После такого напитка больше не пьют, если не хотят загнуться в больнице.       Время близилось к закрытию, гости разошлись, бармен исчез из-за стойки, голубой свет прожекторов погас. Тех, кто не хотел уходить, выпроваживали охранники. Работников тоже стало меньше: Зик не увидел уже примелькавшихся официанток и танцовщиц. Но…       — Извини, но ты случайно не Сантанико?       И девушка замерла, вглядевшись в лицо Зика, будто бы пыталась вспомнить, знакома ли она с ним.       — У кого учился подкатам? — и усмехнулась, потрепав его по волосам, высокие каблуки сравняли её с Зиком. — Если хочешь познакомиться, то подожди на улице, если, конечно, не боишься рассыпаться в пыль.       И Мэй только кивнул, вышел на улицу и вдохнул неожиданно свежий воздух, который вышиб у него из головы остатки гиперактивности и зелёного тумана. Он забился в угол, в тень, чтобы слабое солнце не достало его и не спровоцировало мерзкого жжения. Мэю хотелось что-то напридумывать, но он больно ущипнул себя за запястье и отогнал все мысли вообще. Временное, короткое знакомство с какой-то девушкой ничего не значило. И вообще, он ищет Нану.       — Что-то задержалась, извини. Заждался?       — А? Нет, я… — он взглянул на девушку и замолк. В нормальной одежде и без этого вызывающего макияжа она выглядела лучше… совсем не агрессивно. — Всё нормально… Куда пойдём?       — Давай к моей подруге, думаю, она будет не против твоей компании.       Прежде чем раскрыть рот, Зик сообразил, что стоит промолчать и просто последовать за девушкой. Просто из любопытства. А вдруг повезёт? А что он вообще теряет? Ничего не теряет, кроме времени, а времени у него полно.       — Давай, всё равно делать нечего. Тебе меня хорошо слышно?       — Вполне, — девушка взяла Зика под руку и повела за собой. — Голову пришили, да?       — Просто горло перерезали. Мелочи. Куришь?       — Ага, но не красный «Мальборо».       И Зик протянул ей пачку «Ричмонд», в которой болтались оставшиеся сигареты, вместо своего красного «Мальборо».       — У них привкус то ли фиников, то ли изюма, они теперь твои.       Девушка улыбнулась, без всякого смущения показывая клыки: небольшие, аккуратные, острозаточенные.       — Ох, как щедро, спасибо. Моника.       — Зик.       Они закурили, шли какое-то время молча: Зик смотрел по сторонам, а Моника то и дело легко дёргала его, ведя за собой. Они уходили вглубь Манаюнка, потому что исчезли кричащие вывески многочисленных баров, появились скромные таблички магазинов, салонов красоты, адвокатских контор… даже вывеска в готическом стиле, принадлежавшая похоронному бюро.       — Часто здесь бываешь?       — Не-а, я здесь только второй раз. Но думаю, что заглядывать буду почаще. Здесь же основное скопление вампиров?       Моника внимательно смотрела на Мэя, перевела взгляд на его губы.       — Скажи-ка ещё что-нибудь.       — А? Не знаю? Вообще я не местный, я из Солт-Лэйк-Сити, меня занесло сюда… случайно. Но здесь неплохо, тепло. Просто сейчас появилось много свободного времени, чтобы одному погулять по городу, пока друг пропадает на работе. Одному скучно сидеть в квартире, делать-то нечего…       — А живёшь где?       — Вашингтон-Сквер-Вест.       Моника присвистнула.       — Да у тебя есть деньги, чтобы ими сорить.       — Что? Ах, нет, я у друга живу. Он совсем не жадный. А тебя где найти можно? Кроме Манаюнка, конечно.       — В Уинфилде… Не видно. Извини, я быстро, — Моника аккуратно прикоснулась к губам Зика пальцами и аккуратно раздвинула их, посмотрела на зубы. Он вдруг забыл, как дышать. — Крупные. Пользуешься?       — Ага… чтобы кусать руку друга во время тренировок, — он отвёл взгляд. — Я, типа, вообще кусаю всё что не надо, вон, клык пришлось приклеивать. Зато больше на пластик не позарюсь.       Зик снова забыл про дыхание, когда Моника засмеялась. И он почувствовал, как его снова развезло, как это было ночью, когда все мысли сводились к Рэйдену. Моника без агрессивного макияжа винного цвета и блёсток, и в мешковатой одежде теперь не была похожа на Сантанико. Она не была «милой» в привычном смысле слова, но Зику определённо казалась такой со своим чуть странными, очаровательными глазами: широко раскрытыми, округлой формы, тёмно-карими, с поддёрнутыми внешними уголками. Спортивные часы что-то пискнули, скорее всего сигнализировали о высоком пульсе; но Зик проигнорировал их, он смотрел на неё и пытался придумать какой-то комплимент, но не смог ничего выловить из лавы мыслей, только аккуратно взял Монику за руку и переплёл их пальцы. Кажется, она была не против.       — И давно ты так?       — Полтора месяца.       — Не контракт? С перерезанной-то шеей.       — Не контракт. Но врач написал, что я не мертвяк… Хотя, если я не рассыпался в пыль на солнце, то это очевидно, — и рассмеялся.       Моника растерялась, её взгляд забегал туда-сюда, она искала, что сказать и каким образом. Зик заметил это и отмахнулся.       — Да ладно, я привык. А ты? Если тебя не смущает такой вопрос.       — Урождённая. Ох, чего ты такой восторженный?..       И Зик, улыбаясь во все зубы и показывая треснутый клык, стал заваливать Монику вопросами, какие только приходили ему в голову. И он честно признался, что только сегодня встретил вампира-живчика первого типа.       Пока они шли улицами, узкими переулками между домами, поднимались по лестнице, — они разговаривали, разговаривали, разговаривали. Сигареты были быстро забыты, они дотлели между пальцами и практически рассыпались; пачки мялись в карманах толстовок. И Зик перескакивал с темы на тему, терял мысль, вдруг её находил, но взгляда с девушки не сводил; она отводила взгляд только для того, чтобы свериться с дорогой реальной и живущей в её памяти.       Они остановились у двери с номером тринадцать, отпустили руки друг друга, и Моника постучала.       Дверь распахнулась моментально, будто бы их и ждали. Зик, к своему удивлению и радости, увидел Нану, — она с недоумением уставилась на него, и вдруг сощурилась, взглянула на Монику и прикрыла дверь, показала только глаз и нос.       — И зачем ты его привела?       — Вы уже знакомы? — Моника засунула руку в щель между косяком и дверью, и стала потихоньку её отодвигать. — Да ладно тебе, будем считать, что у нас сегодня простая дружеская посиделка. Могу ещё кого-нибудь позвать.       — Не надо. Заходите.       И Нана ушла куда-то, а Зик и Моника вошли в квартиру. Стены коридора, точнее, их кричащий цвет, вдруг ударил Зику в глаза. С такими кислотно-синими стенами он был уже уверен, что не обнаружит в спальне гроб. Скорее увидит кровавые слёзы на щеках, потому что такой коридор… врагу и пожелаешь. Пусть ослепнет или схватит сердечный приступ из-за безвкусицы.       И он оказался почти прав: гроба в спальне не было, но глаза у него не заслезились, не закровоточили, потому что цвет комнаты был нежно-розовый и только белая мебель выделялась яркими пятнами. На полках стояли книги, растения, — одно даже поймало насекомое, раскрыв пасть и быстро захлопнув её, — статуэтки и другая мелочь. На кровати валялся плюшевый питон. Шторы были красиво собраны и просто были частью интерьера, вместо них окна закрывали глухие рольставни. Предусмотрительно, лаконично, эффективно.       Зик и Моника уселись на одном пуфе и прижались друг к другу, чтобы не свалиться на пол. Зик думал, что может быть Монике и приятно сидеть вот так вплотную к нему… ему тоже приятно, даже голову положил на её плечо, а ещё он не хотел свалиться на ковёр, — Зик готов был поклясться, что его не пылесосили лет двадцать, даже нитки пыли виднелись… Или это такой странный дизайн ковра?       — Тебе только газировка, — сказала Нана, впихнув в руки Мэю банку, а Монике протянула стакан с кровью, села на кровать и посмотрела на них то ли просто недовольно, то ли укоризненно. — Ну и чего вы вдвоём хотели, голубки?       Они переглянулись, но друг от друга не отлипли, да и особо некуда было отлипать, если только на кровать к Нане.       — Ну, я с тобой встретиться хотел.       Нана тяжело вздохнула и обратилась к Монике:       — Он спросил тебя, где я живу, да?       — Нет, он даже не спросил, к кому я конкретно иду. Я просто предложила пойти со мной за компанию.       Нана громко хлебнула кровь из своего стакана с угрожающим видом. Зик прикусил щёку, чтобы не заржать.       — Меня в Манаюнк к утру занесло, я тебя в «Баю» уже не нашёл, поэтому…       — Конечно не нашёл, попробуй найти утром на улице вампира-мертвяка.       Зик продолжил, проигнорировав фразу Наны.       — Поэтому пошёл к клубу «От заката до рассвета», я слышал, что ты иногда там бываешь, встретил Монику, и мы пошли к тебе. Вообще я хотел спросить… — Нана снова попыталась его перебить.       — И что же?       — А где бывают только вампиры? Без людей? Извини, конечно, но нигде нет табличек «Людям вход воспрещён». Люди буквально везде, а я хотел бы как-то и с вами всеми… сойтись. Для понимания, надо ли оно мне.       Нана и Моника переглянулись и посмотрели на Зика.       — Я уверен, что ты знаешь такие места как никто другой в городе.       — Подлизываешься? Ладно, мне нравится. Но для начала давай я тебе кое-что расскажу…       — Только не это, — Моника тяжело вздохнула, встала с пуфика, уронив с себя Зика, и пошла на кухню. — В четвёртый раз эту жуть я слушать не намерена, уж извини.       — Не извиняю, я очень обижена.       Когда на кухне хлопнула дверь, Нана слезла с кровати и села перед Зиком на ковёр, как оказалось, не пыльный, а просто такого дурацкого цвета. Она взяла парня за щёки крепко, с силой давя на скулы, но Зик только сцепил зубы и уставился на Нану.       — Хочешь узнать, как я стала вампиром?       — Да говори уже, — пробормотал Зик и отпихнул Нану. Этот закос под Джокера он хотел закончить побыстрее.       — Ну ладно.       И тут она подпрыгнула на ноги, подметая длинной полупрозрачной юбкой пол, перебрала между книгами на полке пластинки, достала одну и поставила в проигрыватель. Раздался лязг, бормотание, шуршание и рокот, — Зик уже настроился на разрыв перепонок, поэтому втянул шею в плечи и поставил банку с газировкой на пол, чтобы освободить руки. И не прогадал: эта музыка была отвратительнее той, что он услышал в «Баю», а вокал Наны, без того громкий и пронзительный, дополнялся помехами и какими-то совершенно адскими звуками, похожими на вопли распинаемых грешников.       Вдруг запись оборвалась, и наступила блаженная тишина, — только с кухни слышался тихий шум воды и звяканье стекла, кажется, Моника мыла посуду.       — Что это за хрень была? — спросил Зик, не отнимая рук от ушей, взглядом проследил за Наной, которая вернулась к поискам на полках.       — Моя первая и единственная студийная запись. Классная, правда?       — Ага, такую бы в церквях ставить вместо органной музыки… Может, тогда бы грешников поменьше стало.       Нана рассмеялась громко, заливисто. Зик уже не чувствовал к ней былого притяжения.       — Будишь острить — никуда тебя не отведу. О, нашла!       Нана достала тоненькую стопку газет и протянула Зику в жесте «на, читай». Зик пролистал страницы, посмотрел на каждый заголовок, но не обнаружил ничего примечательного, только выбита дата тысяча девятьсот семьдесят третий год.       — Ну что я должен был прочитать?..       — Некролог посмотри.       Зик перечитал некролог и пожал плечами.       — И?       — В том-то и дело, что там ничего. Ни слова про меня, представляешь, про певицу с тысячным тиражом пластинок! А случай-то какой был сенсационный! Все бы нормальные журналисты слетелись на это!       Мэй поёрзал, ему захотелось свалить, но Нана резво отобрала у него газету и расселась с какими-то старыми фотографиями, раскидав их по полу и ковру.       И она ткнула Зик фотокарточку почти в нос.       — Это криминалисты сфотографировали.       Он отодвинулся, чтобы рассмотреть фотографию получше, но пожалел об этом: Нана, лежавшая в ванной, с перерубленным правым бедром, рядом лежал короткий топор. Сначала до него не дошло, но как только сообразил, что и к чему, и тут же почувствовал страх, омерзение, приступ тошноты, горло судорожно дёрнулось в попытке не выблевать всё содержимое желудка.       — Видишь, какая красота? А газетчики ничегошеньки и не написали, — она показала ещё одну фотокарточку, а Зик зажмурился. — Неженка.       — Не неженка, а просто пытаюсь не словить ПТСР.       — А это только затравка. Кто такие мертвяки? Неудачники, которые на солнце распадаются в землю, прах и пыль? Не-е-ет, совсем не это…       Нана крепко стиснула в руках чужое лицо, и Мэй открыл глаза, уставился на неё. Неестественный серый цвет глаз захолодил его, заморозил; Нана смотрела пронзительно, улыбалась широко, — и выражение её лица кому-то показалось бы задорным, но не ему, он видел только кровожадность и желание сожрать его, но двинуться не мог, будто бы и правда примёрз. А кожа выбеленная, как у покойника, — на похоронах он был всего один раз, в детстве, но ему хватило этого образа покойной тётушки, из смугловатой китаянки ставшей напудренной исхудавшей пародией на саму себя. Вспомнив про те похороны, Зик дёрнулся и упал на пол.       — Ох, уже испугался будущей компании самоубийц, преступников и жертв проклятий?       — Нет, ты напомнила мою покойную тётку в гробу, — пробормотал Зик и отполз к порогу комнаты. — Пудры на лице столько же.       Нана тяжело вздохнула. Она была разочарована.       — Ну так что, пойдёшь смотреть на этих чудаков? Или струсил?       — Пойду, блин, пойду. У этих чудаков сто процентов нет с собой фоток с похорон, с места убийства, самоубийства или «Библии Дьявола».       — Зато у них при себе всякая дурь, — сказала Моника, вдруг появившаяся рядом.       — Дурь в смысле…       — В смысле желания творить аморальщину.       — Что ж, звучит не так уж и страшно. Когда пойдём?       — Когда солнце сядет, — прошипела Нана и сгребла все фотографии в кучу. — А теперь вон из моей квартиры.       И под заскучавшее «нашла из-за чего обижаться» от Моники, выставила и её, и Зика за дверь.       До заката оставалось шесть часов.